Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

продлить существование, оборвавшееся слишком рано, перекликается с некоторыми позднейшими вампирскими сюжетами17. Подобное желание, согласно преданиям, свойственно и тем, кто добровольно ушел из жизни, погиб от удара молнии или утонул. С их именами в прошлом неизменно связывали мифы о возвращении18. Впрочем, не со всеми. А именно с теми, где возвращение объяснялось индивидуальной логикой возмездия: если у человека отняли жизнь, он вправе был требовать ее подобие обратно. «Я, мертвый, хочу вернуться и забрать то, что принадлежит мне». Но таких случаев – меньшинство.

Гораздо чаще встречались истории, в которых пробуждение мертвеца объяснялось внешней силой, обычно не зависящей от воли самого покойника. В рамках контагионистского мировоззрения (согласно которому нежить распространялась из‑за посмертной заразы) ожившие трупы воспринимались скорее как явление «коллективное». Особенно во времена эпидемий, когда, раскапывая десятки могил, люди находили тела, странным образом избежавшие разложения – независимо от судеб и возраста усопших: «Я, мертвый, возвращаюсь вместе с себе подобными, а зачем – не знаю. И, возможно, это даже не я, а нечто, вселившееся в мое тело и действующее без моего ведома» (кстати, именно так кинематограф и телесериалы позже научили нас воспринимать зомби)19.

Филиннион не походила на ходячего мертвеца, и во время встреч с Махатом ничто не выдавало ее истинной природы, так что юноша сначала даже «сильно сомневался, что имеет дело с покойницей»20. А ведь вампиры, какими бы именами их ни называли, принимали ли они человеческий облик или звериный, являлись ли вспышкой света или бесплотным шумом, казались жуткими именно потому, что столкнувшийся с таким явлением осознавал: перед ним мертвец. Даже если потом – при эксгумации – требовались более веские доказательства. Но в момент первой встречи ужас был чисто интуитивным: «Эта бабочка – вампир. Я просто знаю, и все». С Филиннион дело обстояло иначе. У нее было тело, но оно не выдавало ее состояния. Более того, Махат не пострадал от этих встреч (если не считать его трагического финального решения): она не отнимала у него ни здоровья, ни жизни. Напротив, юная покойница радовала его, желая лишь удовлетворить свою жажду любви и брака.

Флегонт использовал в своем рассказе архетип «мертвой возлюбленной», распространенный во многих культурах. В конце XVIII века его переосмыслил Гёте в «Коринфской невесте» (где прямо упоминается история Филиннион), а затем, спустя века и жанры, он дошел до нас в виде мультфильма Майка Джонсона и Тима Бертона «Труп невесты» (2005)21. Однако мотив любви явно чужд классическим вампирским историям, о которых докладывали потрясенные австрийские чиновники. Некоторые из тех возвращенцев, правда подобрав облезающую кожу и почерневшие ногти, действительно проявляли сексуальные инстинкты, но было то куда более грязно, жестоко и безэмоционально. Так происходило, впрочем, не только на Балканах. Например, в Греции существовал тип возвращенца-катаханаса (от греч. katachaino – «зевать», что отсылает к уже знакомому нам образу трупа с разинутым ртом). В тексте 1533 года (первом в западной литературе, упоминающем греческую нежить) Корнелий Агриппа, отец оккультной философии, писал:

В хрониках Крита говорится, что духи (manes), именуемые катаханами, возвращаются в свои тела и являются к женам, дабы вступить с ними в связь. Чтобы предотвратить сие и избавить женщин от их притязаний, городские законы предписывают вбивать гвоздь в сердце восставшего и сжигать его тело дотла22.

Совсем иной случай, чем с Филиннион. Как мы видим, античный мир знал немало примеров взаимодействия с умершими23. Однако все же сопоставление их с вампирами Нового времени уместнее на литературном, нежели историко-этнографическом уровне. Помимо известных преданий, могли существовать и другие, предвосхищающие вампирскую тематику в широком смысле. Но нет свидетельств, что эти поверья были настолько распространены, чтобы породить частые эксгумации и уничтожение бродящих по земле трупов. Суть в следующем: что бы ни выдумывали писатели (а литературные мотивы бесконечны), у нас нет данных о том, что «охота на мертвецов» в античном мире когда-либо была системной практикой для защиты людей. Как резюмирует филолог Томмазо Браччини, посвятивший греческим «вампироидам» важные исследования, «хотя в некоторых античных текстах и можно найти отдельные элементы, сходные с вампирскими поверьями, логика, связующая их, тем не менее отсутствует. В поздних же традициях она есть: кризис общины → обнаружение аномального трупа как причины → уничтожение трупа как решение. В Античности такого нет»24.

Вампир-еретик

«Кто бы мог подумать, что мир вампиров пришел к нам из Греции?» – вопрошал Вольтер в статье «Вампиры» своего «Философского словаря». И все же он был убежден, что исток этого сюжета нужно искать именно там. Но, разумеется, не в «Греции Александра, Аристотеля, Платона, Эпикура и Демосфена», а в той, что была «христианской и, к несчастью, схизматической»25. То есть в греко-православном мире, где мертвецы отличались особой живостью и имели весьма разнообразные типологические названия26.

Вриколакас при всех вариациях, как уже говорилось, было самым распространенным наименованием. Оно же оказалось и самым живучим: в производных формах, таких как «бруколак», оно до сих пор в ходу, означая то ли восставшего мертвеца, то ли проказливого духа-озорника, то ли просто пугало27. Примечательно, что само это слово славянского происхождения. Вриколакас, по всей видимости, – местный представитель семейства вулколаков. А это приводит и греческого возвращенца к тем же истокам – возможно, ритуальным, но, несомненно, связанным с «волчьими» мотивами, известными в Сербии с XIII века, хотя наверняка куда более древними. Подтверждением тому служит факт, что в некоторых греческих областях данный термин иногда обозначал нечто вроде оборотня – живого или мертвого28. В современном фольклоре этот персонаж может принимать облик практически любого животного: собаки, свиньи, птицы и т. д.29 Вряд ли, однако, именно поэтому Турнефор в одном из своих текстов называет вриколакасов «разновидностью оборотней» (ces sortes de loups-garous). Скорее он имел в виду их суеверную, химерическую природу.

Но вернемся к их названиям. Пытаясь определить истоки веры, породившей вриколакаса, и памятуя о его славянском происхождении, невольно обращаешь взгляд чуть севернее современных греческих границ. Первое Болгарское царство X века. Именно там, как полагают некоторые историки, на юге Балканского полуострова, впервые поднялась волна страха перед восставшими мертвецами и зародились связанные с ними обряды их уничтожения. Эти земли изначально населяла тюркская племенная группа – протоболгары, которые с VII века смешались с остатками древнего фракийского населения и славянскими племенами, пришедшими веком ранее. К X столетию, когда христианизация стала необратимой, здесь уже сложилась пестрая в культурном и языковом отношении общность, сохранившая тюркское название «болгары», несмотря на преобладание славянской речи и обычаев.

Славяне традиционно сжигали своих покойников30. Можно предположить, что с приходом новой религии и обязательным погребением тела в земле у них начал складываться конфликтный, даже тревожный взгляд на этот новый, еще не до конца осознанный объект – труп31. А детонатором и без того нестабильной, готовой взорваться без особых причин ситуации стал, по мнению Яна Л. Перковски, дуализм, проникший в Болгарию через богомильство32. Так называлась ересь, вероятно, манихейского происхождения, переработавшая темы, известные еще в далекой Персии, и попавшая за Босфор в X веке33. Ее основателем, если верить полулегендарным рассказам, был священник, называвший себя Богомилом – «Богу угодным». Он учил, что у Господа два сына: старший – Христос, а младший – дьявол, который (именно он, а не брат!) и создал материальный мир. А значит, материя есть зло34.

Нетрудно догадаться, что богомилы видели бесов повсюду, считая всех, кто не принадлежал к их вере, исчадиями ада. Вернее, как писал византийский богослов Евфимий Зигабен около 1110 года, «в каждом