Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

жалкого зрелища, чем Миконос в те дни: словно у всех жителей острова одновременно расстроилось воображение, даже самые здравомыслящие из них казались пораженными наравне с остальными. Это была настоящая болезнь мозга, опасная, как безумие или бешенство», – заключает Турнефор. Каждый день кто-нибудь жаловался на новую выходку, учиненную зловредным покойником. И вот, как по сценарию, целые семьи покидали дома, устраиваясь на ночлег прямо на городской площади – все вместе. Но почему же, вырвав сердце у этого неугомонного мертвеца, его так и не смогли отправить обратно в ад? Поразмыслив, знатоки объявили, что

…в обряде была допущена роковая ошибка. По их словам, мессу следовало отслужить лишь после того, как у нечестивого вырвут сердце: тогда, мол, дьявол был бы застигнут врасплох и изгнан навеки. Вместо этого мессу начали сразу, дав тем самым демону, как они утверждали, время ускользнуть и вернуться потом, когда ему заблагорассудится8.

Был ли среди них хоть кто-то, кто знал, как положить конец этому ужасу? Собрания следовали одно за другим, а затем и процессии, посты, освящения домов и общественных мест. Щедро они кропили святой водой все вокруг, заливая ее даже в рот бедного покойника. Лишенный сердца, он, казалось, уже и сам пресытился этой вакханалией. И все же кто-то, несомненно, извлекал выгоду из всего этого хаоса. Хотя бы объедаясь вином и сыром, брошенными в домах хозяевами, которые в спешке отступали перед неупокоенным проказником:

Мы не уставали твердить властям, что в цивилизованном мире в подобных случаях выставили бы ночную стражу, чтобы выяснить, что творится в городе. В конце концов они арестовали нескольких бродяг, якобы причастных к беспорядкам. Однако главными зачинщиками они не были. Либо же их отпустили слишком рано, потому что уже через два дня, возмещая тюремный голод, они вновь принялись опустошать кувшины с вином у тех, кто по глупости покинул свои дома на ночь. Люди опять обратились к молитвам.

Однажды, когда после бесчисленных заклинаний в могилу тревожного мертвеца воткнули множество обнаженных мечей (а покойника выкапывали по три-четыре раза на дню, по прихоти первого встречного), вдруг некий албанец, случайно оказавшийся на Миконосе, возьми да и заяви с важностью знатока, что пользоваться христианскими мечами в таком деле – безумие. «Неужели вы, слепцы, не понимаете, – вещал он, – что эфесы этих мечей имеют форму креста, а значит, не дают дьяволу покинуть тело? Почему бы вам не взять турецкие ятаганы?» Впрочем, совет и этого мудреца ни к чему не привел: вриколакас ничуть не унялся. Люди погрузились в глубочайшее отчаяние.

Уже не зная, к какому святому взывать, жители вдруг, словно сговорившись, начали кричать, что ждали слишком долго и пора сжечь вриколакаса целиком – пускай тогда дьявол попробует вернуться! Лучше уж прибегнуть к этой крайней мере, чем превратить остров в безлюдную пустыню. И правда, некоторые семьи уже собирали вещи, намереваясь перебраться на Сирос или Тинос. По приказу властей тело доставили на окраину острова Святого Георгия, где разожгли огромный костер, пропитав ветки смолой – боялись, что просто дерева будет недостаточно. Останки несчастного бросили в пламя, и вскоре от них не осталось и следа. Все случилось 1 января 1701 года.

Мы видели тот огонь, возвращаясь с Делоса, и это действительно был костер освобождения: после него никто больше не жаловался на вриколакаса, разве что говорили, будто в тот раз дьяволу досталось по заслугам, да сочиняли насмешливые песенки в его адрес9.

Эгейский регион кишмя кишел вампирами. Точнее, вриколакасами (в единственном числе – вриколакас (vrykolakes), но вариантов, как свидетельствует сам Турнефор, множество). Любопытно, что речь идет о более южных территориях по сравнению с теми, что мы исследовали до сих пор, – о Греции, колыбели древних мифов. Нельзя ли предположить, что, по крайней мере, некоторые типы вампиров восходят к мифологическим образам классической Эллады?

Были ли вампиры у древних греков?

Кажется, нет: под сенью Парфенона вампиров не водилось. По крайней мере, таких, какими мы их представляем. Достаточно вспомнить «Федона» (81 C-D), где Платон говорит о душах, слишком привязанных к материальному миру, которые после смерти блуждают возле своих могил. Но это именно души – со всей неоднозначностью, которую несет в себе понятие psyché. В отличие от них возвращенцы «нашей эры» шокируют прежде всего тем, что у них есть тело. Более того, они и есть тело. Душа у них, скорее всего, отсутствует. Хотя никто не может сказать этого наверняка.

А как же быть с такими мифологическими фигурами, как стриги, чье название в некоторых языках даже стало синонимом «ходячих мертвецов»? Или, например, гарпии, ламии, эмпузы, эринии?.. Все они, в зависимости от толкования, могли питаться кровью и плотью своих жертв10. Однако, как правило, они не считались людьми. То есть это не были умершие, обладающие телом и способные взаимодействовать с живыми. Хотя, конечно, со временем их образы могли сливаться в народных поверьях с образами других существ. В христианскую эпоху все эти выходящие за рамки официальной теологии сущности были переосмыслены и стали восприниматься как порождения дьявола, которые и оживляли мертвецов.

Речь не о том, чтобы возводить искусственные барьеры меж культурами и эпохами, а о том, чтобы понять, почему в средневековой и поствизантийской Греции (в отличие от античной и позднеантичной) трупы обрели ту активность, которой они прежде не проявляли. Лишь тогда они стали героями фольклора, вобрав в себя и переработав более ранние мифологические мотивы. Они бросали вызов, заставляя искать тайны своей скрытой жизни в гниющих утробах, где, как считал мясник с Миконоса, находилось сердце11.

Впрочем, единичные случаи «воскрешения в теле» встречались уже и в поздней Античности – хотя бы в литературе. Вот, например, рассказ про очаровательную Филиннион, которым делится с нами Флегонт из Тралл в знаменитом сочинении «Удивительные истории» (II век н. э.)12. Вкратце сюжет таков: умершая девушка приходит в дом своих родителей к их ничего не подозревающему гостю Махату. Три ночи подряд она флиртует с ним, являясь во плоти. Когда же родные обнаруживают ее – казалось бы, воскресшую, – Филиннион, так сказать, умирает снова. Ее тело, которое теперь лежит не в могиле, а в родительском доме, выносят за город и сжигают. С той поры романтичная покойница больше никому не попадалась на глаза. А потрясенный Махат в итоге покончил с собой.

Можно ли назвать эту мертвую барышню вампиром – до появления самого этого слова? И да и нет. С одной стороны, нельзя отрицать сходства с более поздними возвращенцами, с другой – образ Филиннион соответствует скорее представлениям ее эпохи о загробном мире и даже универсальным архетипам, чем вампирской традиции. Прежде всего, девушка принадлежала к аорой (aoroi) – «безвременно ушедшим», которые из‑за скоропостижной смерти могли сохранять подобие жизни до момента, пока бы не наступил их истинный срок покинуть мир живых13.

Более того, ее можно отнести и к агамой (agamoi) – умершим до брака. Такие всегда считались неупокоенными. Как отмечает Мирча Элиаде, «в Румынии широко распространен обряд посмертных свадеб. В Молдавии, Валахии и части Трансильвании умерших юношей и девушек символически женили на живых, в других регионах – на елях или на копьях»14. Подобные обычаи известны и в других странах15. В Италии, к примеру, еще недавно девушек, умерших до брака, хоронили в свадебных платьях*. Кроме того, в Античности склонность к посмертному возвращению приписывали также атафой (ataphoi, непогребенным) и биаиотанатой (biaiothanatoi, погибшим насильственной смертью), хотя Филиннион, судя по всему, к ним не относилась16.

Тем не менее стремление юной особы