Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

из них [еретиков] обитал демон, научающий злу и подстрекающий к нечестию, и, когда человек умирал, бес продолжал жить в его останках»35. В 1143 году два епископа, обвиненные в богомильстве, были низложены и отлучены от церкви. Среди прочего их вина состояла в том, что они отказывались хоронить некоторых покойников и выкапывали уже погребенных – тех, в чьих телах, по их мнению, поселились демоны36.

Так что же было раньше – яйцо или курица? То ли это богомильство принесло идею посмертного оживления трупов, то ли местная культура уже имела представления о восставших мертвецах (может, даже и практиковала их раскопки и «упокоение»), а ересь лишь вписала ее в свою богословскую систему? Надо признать, что никаких убедительных доводов ни у одной из версий пока нет. Однако показательно, что другие формы манихейства – ни в Персии, ни где-либо еще – не порождали подобных верований. А вот археологические данные свидетельствуют о «нетипичных погребениях» в Болгарии задолго до богомильства и даже до христианизации (хотя в целом случаев ингумации там было немного)37.

Так, может, нечто «вулколачье» (или схожее с ним) уже существовало в этих краях, а «еретики» лишь приняли и освятили страхи местных жителей, желавших избавиться от останков тех, кто, обладая магической силой, исповедуя старые культы или просто будучи изгоем, мог и после смерти творить свои злодеяния?38 Не отсюда ли вриколакас унаследовал черты вукодлака или иного вулколака? Не так ли греческий возвращенец произошел от славянского? При этом обязанность погребать мертвых заставила людей задуматься не о том, кем покойный был при жизни, а о том, что он творит после.

Показательно, что Православная церковь, осудив богомилов, развернула их же обвинения против них самих: теперь именно эти «еретики» после смерти становились вместилищем бесов, а тела их помечались печатью зла, например считалось, что у такого покойника могла почернеть правая рука39. Если бы мертвое тело уже и без того не было объектом напряженной семиотики зла, Церковь вряд ли стала бы использовать этот аргумент в полемике. Но он являлся важнейшей частью учения их противников, и потому удар богомилам пришелся в самое сердце.

Со временем всякий еретик в глазах Православной церкви после смерти становился потенциальным сообщником дьявола. И связь нечисти с волками (известная с XI века, когда происходила демонизация этого зверя) могла способствовать проникновению термина «вриколакас» и связанных с вулколаками представлений в систему верований и других регионов40. Как знать, может, так оно и было. Но богословское переосмысление концепта «аномального покойника» оказалось невероятно живучим и распространилось на весьма широкой территории. Даже на севере, например в некоторых русских землях, начиная с XIV–XV веков для обозначения восставшего мертвеца использовалось в том числе слово «еретик». Известны случаи, как эти «еретики» «бродили по ночным деревням, хватали людей и пожирали их»41. А в Северной Сибири и сегодня можно услышать вопрос: «Что ты шатаешься по ночам, как еретик?»42

У каждого, понятное дело, свои причины бродить по ночам, но здесь перед нами иллюстрация той разницы, какую мы наблюдем между восточным и западным христианством в данном вопросе. Если Католическая церковь склонна была видеть в посмертном существовании вампиров и прочей нежити продолжение земного ведьмовского пути, то православие усматривало в них последствия анафемы, наложенной на еретиков и отлученных. Различие это объясняется историческим контекстом и временным периодом, в котором обе Церкви столкнулись с представлением о «живых» мертвецах. Так, на Западе это случилось в XV–XVIII веках – в разгар охоты на ведьм. На Востоке же – в X–XII столетиях, когда укрепление (а потом и кризис) церковной доктрины шло рука об руку с преследованием еретиков. Восставший мертвец был тем, во что превращались главные враги общества. А враги менялись от эпохи к эпохе. Но ни ведьмы, ни еретики, если смотреть с богословской точки зрения, не могли бы сами по себе вредить после смерти. Чтобы наделить их силой, обе Церкви обратились к тому, кто всегда готов дать объяснение: к дьяволу. Он вечно поджидал там, где люди искали ответ.

Если не подчинишься – обращу в вампира

История задает нам загадку: почему влияние богомилов ослабло за несколько столетий, тогда как вера в восставших мертвецов не знала значительного упадка? Почему, напротив, свидетельства об их появлении участились с середины XV века, а затем, почти навязчиво, заполонили XVI и XVII века?43

В ответ можно предположить, что даже если изначально у церковников и было намерение уничтожить веру в беспокойных покойников, то после падения Византийской империи и захвата Константинополя в 1453 году, а также вслед за вторжением османов на Балканы и установления так называемой «туркократии» духовенство пусть и без особого энтузиазма, но все же вынуждено было окончательно отказаться от цели искоренения доктринально сомнительных, но, судя по всему, уже глубоко укоренившихся верований44.

Возможно, с приходом турок Православная церковь, за которой, впрочем, завоеватели признавали высокий статус, поначалу опасалась утратить контроль над ситуацией. Отныне ей приходилось считаться и с другими конфессиями45. И, как часто бывает в периоды перемен, она особенно остро «ощущала» присутствие дьявола, который, дабы ввергнуть в пропасть духовно ослабленные общины, вполне мог даровать мертвецам иллюзорную нетленность, а то и вовсе заставить их бродить среди живых46. Вряд ли случайно, что всплеск свидетельств о восставших мертвецах пришелся как раз на первые годы сосуществования с «иными» – соседство, несомненно порождавшее тревогу. Как отмечает Альваро Гарсия Марин, с этой точки зрения греческий возвращенец поствизантийского периода отражал кризис идентичности47. Дьявол уже не был внешней угрозой – он проник в дом и требовал, чтобы его приручили.

Эти нетленные тела стали исключительным инструментом, с помощью которого Православная церковь могла утвердить свою идентичность перед лицом «неверных» завоевателей. Так произошел новый виток в концептуализации возвращенца: теперь уже не дьявол незаконно вселялся в останки грешника, но сама Церковь, налагая анафему, словно бы заставляла трупы принимать определенный облик. И она же, снимая отлучение, позволяла им наконец истлеть и вернуться в космический цикл. Православная церковь, некогда вынужденная терпеть бредовые идеи богомилов и невежественной паствы о «подземной жизни» усопших, теперь сама возвысилась до роли архивампира и одновременно убийцы всей посмертной нечисти. Ее власть была абсолютной.

Мусульмане лишь разевали рты от удивления, по крайней мере со слов православных. Христианская духовная власть и в самом деле являла миру небывалую магическую силу, способную одним заклинанием обратить в прах про́клятые останки. Говорили, что однажды Мехмед II, седьмой султан Османской империи (дело было в XV веке), потребовал от константинопольского патриарха Максима III продемонстрировать это православное чудо. Тот привел случай с женщиной, которая оклеветала его и за это была отлучена от церкви.

О ней вспомнили только после смерти и, когда вскрыли могилу, обнаружили, что тело ее было целым, без единого утраченного волоска… разве что оно почернело и раздулось, как барабан. <…> Патриарх назначил день литургии, известил посланников султана и написал грамоту отпущения. Когда же прибыли послы и покойную внесли в храм, патриарх зачитал грамоту и молитву. Он стоял над телом, а из глаз его текли слезы. Едва патриарх произнес последнее слово, как тотчас свершилось чудо! Ибо, пока он читал, тело стало истлевать на глазах, руки и ноги трупа отделились от тела, и даже стоявшие рядом слышали треск распадающихся костей. <…> Послы вернулись к султану и рассказали об увиденном. Услышав это, тот изумился, уверовав, что христианская вера – истинна48.

Сюжет с мгновенным разложением тела от чтения молитвы встречается и в римско-католических источниках49.