Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Закон, чтобы обойти закон

Видя десятки, сотни сожженных трупов, неужели никто из священнослужителей Силезии и Моравии не задумался, что что-то идет не так? Было ли это вызвано искренними теологическими сомнениями или осознанием своего неловкого положения, ведь они не моргнув глазом терпели и даже потворствовали практикам, запрещенным каноническим уставом? Как бы то ни было, после упомянутой эксгумации «пятидесяти невинных» (до 1703 года) епископ Оломоуца в Моравии (ныне Чехия) обратился в Рим за разъяснениями. Речь о Карле Йозефе Лотарингском, дяде Франца Стефана (который тогда даже еще не родился) – того самого Франца, кому в 1732 году Фридрих Вильгельм вручил заключение Королевского научного общества, отрицавшего феномен вампиризма. Хотя, разумеется, к 1730‑м годам дядя его уже умер. А вот возвращенцы в Моравии остались.

Насколько известно, епископ не получил ответа. Такое кажется странным, но именно так нам это преподносят. Более того, даже его преемник на посту главы епархии, Вольфганг Ганнибал фон Шраттенбах, который впоследствии стал вице-королем Неаполя, якобы собирался обсудить этот вопрос с папой и кардиналами Святой канцелярии, но, как говорили, побоялся «подвергнуться обвинениям в излишней легковерности и недостатке рассудительности»56. Достоверно неизвестно, состоялись ли эти две беседы: в ранних документальных свидетельствах они не упоминаются, но, возможно, нужно просто получше поискать. Стоит уточнить, что исходом подобных разговоров могло бы стать полное подчинение местной церковной власти прямому контролю Рима. А этого ни один епископ не пожелал бы.

Поскольку ситуацию нужно было как-то решать, Карл Йозеф Лотарингский поручил своему юридическому советнику и управляющему епископским поместьем в Кремзире (ныне Кромержиж) Карлу Фердинанду фон Шерцу провести специальное исследование о законности данной практики. По всей видимости, целью было получить документ, который позволил бы продолжать действовать по-прежнему и при этом помог бы защититься от обвинений в повторном надругательстве над телами умерших. А их могли выдвинуть в любой момент, особенно после случая «пятидесяти невинных». Впрочем, как видно и из эпизода с Петаром Благоевичем, даже австрийским чиновникам непросто было закрывать глаза на самовольную расправу с вампирами. Все же им было предписано действовать в рамках правового поля, а оно никоим образом не позволяло вскрывать могилы и уничтожать останки, будь это могила самого дьявола.

Результатом стал трактат «О посмертной магии», завершенный в 1703 году – за тридцать лет до событий в Медведже. И это доказывает, что подобные явления давно уже были знакомы на землях Габсбургской монархии, просто медийная слава досталась Медведже. В печать этот трактат, по-видимому, попал годом позже. На титульном листе дата издания не указана, но там красуется хронограмма в духе барочной моды того времени, из которой можно вывести, когда же книга была издана: ubi paCIsCenDVM («где следует заключить мир»). Если расставить буквы в нужном порядке, получится MDCCIV, то есть 1704 год. Кальме, переставив две последние буквы, называет 1706‑й. И если это верно, то выходит, что текст пролежал неопубликованным три года.

Трактат «О посмертной магии» стал, по сути, первым в Европе теоретическим исследованием новых живых покойников, хотя их еще не классифицировали как «вампиров»57. Более того, их вообще никак не именовали (defuncti vivi – это более поздний термин, как уже говорилось). Так случилось, потому что в Силезии и Моравии имя требовалось не им, но той силе, благодаря которой они воскресали, – той самой «посмертной магии». Тем же, кого этот оккультный порыв, словно листья на ветру, кружил и увлекал за собой, имя, казалось, было ни к чему. Это дает представление о той «обезличенности», которой подвергались подобные существа: их воспринимали как марионеток-симулякров, движимых высшей волей.

Этот довольно редкий трактат, благодаря резонансу, созданному Кальме, приобрел широкую известность. Во многом ей поспособствовало и загадочно-зловещее название, обещавшее собрание первоклассных мистических историй. Успех издания был настолько велик, что оно возглавило список книг в библиотеке барона Ворденбурга в «Кармилле» – фантастической повести 1872 года Джозефа Шеридана Ле Фаню. Однако мало кто действительно его читал. А если и читал, то оставался разочарованным: это «всего лишь» богословско-юридический трактат с относительно малым количеством историй и неубедительной, прерывистой аргументацией. И все же, если вглядеться глубже – за пределы авторских намерений, – в нем можно разглядеть неожиданный подход к посмертным явлениям. Итак, то, что умершие иногда докучали живым, было фактом.

«Слова знаменитого и вместе с тем печально известного Гоббса о том, что „духов не существует“, – ложь, – возмущался Шерц. – Если бы Гоббс был жив, я бы пригласил его к нам, и он бы оставил свои кальвинистские уловки – настолько его собственный дух противоречия был бы побежден куда более могущественными духами»58. Свидетельства казались неоспоримыми. Но если факт был установлен, теперь предстояло понять: кто эти существа? И поскольку мертвое тело не может действовать осознанно, даже в случае круентации (которую «еще практиковали в Моравии при подозрении на убийство, и я сам присутствовал при этом на кладбище, где подобное не должно допускаться»59), то тогда что же это все такое?

Инкубы? Похоже, что нет. Автор, хоть и ссылался на демонологические труды иезуитов и знал, что местные возвращенцы, точно инкубы, давили на грудь спящих, все же отвергал, что это были эльфоподобные альпы или строгого вида мары60. Почему? Потому что природа этих ночных визитеров была неясна: демоны ли они или существа, промежуточные между людьми и духами (которых, вопреки Парацельсу, церковная доктрина не признавала). Проявляя рационализм, Шерц склонялся к мнению университетских ученых, считавших эти видения галлюцинациями, вызванными болезнью, которая затрудняет дыхание и искажает восприятие. Значит, вопрос закрыт?

Как бы не так. Потому что возвращенцы, по его мнению, действительно существовали, и это были не просто видения. Юрист признавал, что не знает наверняка, кто или что они такое. Хотя можно предположить, что за месяцы напряженной работы он консультировался со множеством теологов, но, судя по результату, они так и не пришли к единому мнению. Однако наивно полагать, будто советник епископа мог взяться за книгу, способную невольно скомпрометировать церковные власти, не спросив заранее: «Можно ли мне так написать?» Из этого следует, что именно в церковной среде, где создавался трактат, и родилась главная идея этого устрашающего нарратива: какими бы ни были существа, тревожащие живых, «посмертная магия», через которую они действовали, являлась не чем иным, как дьявольскими кознями.

Однако это не совсем совпадало с мнением «простого народа». Как отмечал сам Шерц в начале главы, «люди верят, что первый призрак заразил своим дыханием другие тела, похороненные после него». То есть, с точки зрения обывателя, это было дыхание призрака – подобного тем, что веками тревожили живых, но теперь тот призрак способен был передавать свое губительное влияние соседям по кладбищу. Теологи же поправляли: «Нет, это дыхание дьявола, исходящее от ведьмы», вводя тем самым двух новых персонажей, которых изначально в истории не было. Всего лишь усложнение сюжета? Не совсем. Потому что, как только вопрос теологизировался, духовенство могло заявить свои права на его решение: светские власти пусть занимаются исполнением приговоров, но кого именно воскресил Князь тьмы, определяли церковно-административные органы – с прочими экспертами или самостоятельно. Ибо, если в деле замешан дьявол, значит, это дело Церкви.

Судите и наказывайте этих подземных мятежников

Какими же непокорными оказались эти живые покойники, эти defuncti vivi. Трактат Шерца рисовал образ возвращенца, сильно отличавшийся от