Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

поскольку и те и другие часто помещали угрозу в самое сердце семьи. Источником бед был уже не столько колдун (хотя тот и оставался генералом армии нежити), сколько целый отряд детей из той или иной семьи или члены общины. Из-за этого разрушалось ядро родственных уз и социальных связей. Каждый теперь подозревал самых близких, совершая действия, бросавшие вызов самому порядку кровного родства.

Наружу проступала «темная сторона семьи»15. Если раньше люди думали: «Найдем ту проклятую ведьму, сожжем ее – и тогда все кончится», то теперь чаще размышляли так: «Неужели мой умерший невинный ребенок стал вампиром?»; «Неужели он злится на меня за то, что я не умер вместо него?»; «Если умрет еще кто-то из родни, утолится ли эта злая сила? Оставят ли тогда меня в покое? Если чья-то смерть еще неизбежна, пусть это будет он, а не я».

Совсем иную историю – хоть и сквозь призму литературного вымысла – мы видим у бедной матери Чечилии из романа Мандзони*: дело было в Милане, где болезнь, выступавшая как неумолимое зло, развивалась так быстро, что члены семьи умирали один за другим, собираясь все вместе уже под землей. А в Силезии и Моравии в роли зла выступал мертвый ребенок. Это он самовластно призывал к себе тех, кто некогда его любил. Он насылал эмоциональное опустошение, разрывая священные узы, отравляя отношения подозрениями и страхом (отметим, что на юго-востоке, где постоянные миграции перемешивали народы, подобное недоверие друг к другу внутри семьи встречалось гораздо реже). О том же свидетельствует, пусть даже в иных контекстах, обширная литература о семьях, члены которых один за другим погибли от проклятия кровного возвращенца16.

Сегодня нам все эти истории могут показаться и душераздирающими, и захватывающими одновременно. Однако же в те времена принадлежность к «неправильной» семье могла обернуться трагедией, заставлявшей проклинать свое рождение. Уже при жизни такого человека считали покойником и заставляли откапывать родных на кладбище. А когда он сам умирал, при первой же возможности откапывали и его. Потому что все верили, что эти люди обречены. Они не могли избежать своей судьбы и того дыхания посмертной магии, которое омрачало все: отношения, привязанности, саму жизнь. И оставался только ужас. Ужас и страх.

Больше раскопок – больше находок

Сюжет был классическим: сначала происходили неожиданные бедствия, сеявшие ужас. Но не всегда под рукой оказывался недавно умерший, которого можно было бы наспех объявить колдуном. Или ведьмой. Нужно было выяснить, кто за этим стоит. Чаще всего виновников искали среди женщин: ассоциация таких возвращенцев с ведьмами имела глубокие мифологические корни. Хотя на практике при эксгумации учитывалась не столько гендерная, сколько социальная принадлежность: в первую очередь вскрывали могилы маргиналов, похороненных у церкви и едва присыпанных землей: у таких не было семьи, способной воспротивиться обряду. Лишь изредка виновников искали среди господ, покоившихся под каменными плитами, под защитой могущественного рода. Впрочем, исключения, конечно, встречались.

В конце концов искатели находили-таки достаточно хорошо сохранившийся труп, на который можно было свалить вину: это и была ведьма. Затем проводили обряд нейтрализации, и дело считалось закрытым. Понятно, что образ «ведьмы, действующей из могилы», столь долго обсуждавшийся в германской и в целом в более теологизированных культурах, был, конечно, невероятно пугающим. Но он хотя бы служил буфером между живыми людьми и злом, которое все еще оставалось чем-то внешним, а значит, устранимым. Уничтожив «инородное тело», так сказать, «хирургическим путем», община чувствовала, что наконец очистилась, восстановилась и готова к новым испытаниям. Когда же дым от того костра рассеивался, можно было относительно спокойно жить дальше.

Но если ситуация не улучшалась, страх усиливался от мысли, что причина бедствий больше и серьезнее, чем предполагалось. Что же тогда им было делать? Очевидно, иной раз решали, что виновных несколько и не все еще наказаны, ведь не обязательно носителем зла является одно-единственное существо. Порой выходцы из другого мира атакуют живых не поодиночке, а целыми компаниями. К особенно опасным, хитрым и преуспевшим в злокозненности сущностям относили нахцереров, которые при жизни могли слыть вполне уважаемыми и добропорядочными людьми. Либо же, как в Силезии и Моравии, речь шла о заразе, передающейся среди мертвецов: о посмертной магии. Она распространяла метастазы зла, проникавшего повсюду, и изгнать его можно было, лишь разорвав самые священные узы общества.

Разумеется, версия с нахцерерами и особенно с «посмертной магией» казалась эпистемологически выигрышной: если люди считали, что зло исходит от какой-то одной ведьмы, а вскрыв ее могилу, находили лишь скелет, они, можно сказать, оставались с носом и вынуждены были придумывать новое объяснение. Но если же они утверждали, что посмертная магия может заразить кого угодно, то это уже казалось неопровержимым и рано или поздно взволнованные сограждане находили более-менее сохранившийся труп. Однако стоит понимать разницу между «нахцерерством» и посмертной магией: первое требовало конкретного повествования, пусть даже простого упоминания дьявольских козней, но чтобы у каждого обнаруженного нетленного тела непременно была своя определенная история; вторая же предполагала невероятно пластичный сюжет, который подходил всем без разбора. Отсюда и ее успех. Подтверждением служит то, что даже в Силезии, где до XVI века фиксировались случаи «пожирателей савана», к концу века мертвецы, казалось, сконцентрировались лишь на посмертной магии17.

Словно то была некая функциональная эволюция явления: оно обрело простое понятное объяснение, которое уже невозможно было не принять. Необходимым условием стало создание отлаженного механизма по обнаружению нетленных трупов. Кто знает, какую роль здесь сыграло умение рыть туннели и возводить строительные леса, унаследованное от горнодобывающего промысла. Бесспорно, свою лепту внесло и то, что соседние деревни перенимали опыт друг друга, соревнуясь при этом в изобретательности и «мастерстве». Вот почему оживший мертвец, движимый посмертной магией, – это, перефразируя Вальтера Беньямина, «ведьма в эпоху ее технической воспроизводимости». Дьявол (или то, что за него принимали) оказался тиражируемым в промышленных масштабах протоиндустриальными методами. И даже с возможностью хранения – на всякий случай. Со всеми вытекающими проблемами перепроизводства.

Последствия очевидны: распространение «носителей», подлежащих эксгумации, превращало кладбища в настоящие стройплощадки с открытыми земляными работами. В места, где семьи неизбежно сталкивались в спорах о том, какую именно ведьму следует откопать. И дело было не только в позоре, который падал на живых и мертвых родственников первого, кто в семье заразился вирусом магии, но и в том, что всех, похороненных после него, тоже приходилось извлекать для проверки. Хорошо хоть, посмертная магия, как правило, не действовала на тела, уже находившиеся в земле на момент появления первого defunctus vivus.

Каждый стремился доказать, что ведьмой был кто-то, кто умер позже его близких, которых он хотел уберечь. И все же иногда решали, будто «заражение» началось раньше изначально установленного срока. И тогда приходилось выкапывать всех подряд.

Бесконечная мука, усугубляемая социальным конфликтом. Некоторые не выдерживали – отчасти из‑за нашествия оживших мертвецов, отчасти из‑за перенесенных унижений, собирали волю в кулак и уходили – куда глаза глядят18:

Дочери (ужасное дело!) вынуждены были тащить тела своих матерей, чтобы отдать их на растерзание <…> Больные, несчастные женщины, многие – на сносях, бежали, находя смерть в дороге, но радуясь хотя бы тому, что избегнут посмертного бесчестья. Эти люди, живущие в вечном страхе, готовы были переселиться куда угодно. Одним словом, мир погрузился в хаос19.

Проблема, скажем прямо, была не только (и не столько) в том, чтобы