Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Вампир как преступник

И не было числа несчастным жертвам. Но кто же они? Те, кто верил, что их осадили живые покойники? Нет. Они-то как раз были палачами в этой истории, пусть даже и подсознательно мучимые страхами и страданиями. Пострадавшими были мертвецы, и история силезских и моравских детей не оставляет в этом никаких сомнений. Их тела буквально приносились в жертву, подобно тому как прежде – тела прокаженных, евреев, ведьм, мнимых преступников и бесчисленных других изгоев. Козлы отпущения, на которых проецировался страх общины. Они будто бы становились воплощением этого страха, тем, что нужно уничтожить физически20.

Таким образом, в перевернутой перспективе живые покойники и были жертвами: во всей этой истории, в каждом отдельном ее эпизоде, вампирами на деле оказывались самые угнетенные и беспомощные из всех – попросту говоря, трупы, которым не посчастливилось разложиться. Да и то не всегда это было так. В параноидальном обществе даже самый нелепый случай кого угодно делал кандидатом в возвращенцы. Покойник же ничего не мог сказать в свою защиту, и вокруг него множились слухи и страхи тех, кто его хоть сколько-нибудь знал21.

Конечно, и те, кто не давал покоя мертвецам, тоже были в своем роде жертвами – собственных суеверий. Системы. Или просто жизни, что в общем одно и то же.

Но для оставшихся в живых главным было восстановить порядок. Так и возникла потребность в механизме коррекции, который мог бы подправить картину мира, чтобы создать иллюзию контроля над событиями и – в каком-то смысле – наказать виновного за происходящее22. Все это делалось, чтобы вместе с человеческими останками уничтожить страх, боль, болезни, голод, войну и все прочие беды. Но также и чтобы в ритуальных практиках дать выход жажде справедливости, которая, как мы видели, не всегда отличалась от жажды мести.

На юге, в краю сербских вампиров, из‑за малых размеров деревень эксгумации были в целом немногочисленны (хотя в кризисные моменты и случались всплески).

В Силезии и Моравии дело обстояло иначе: города и сельские поселения там были крупнее. К тому же, если на юго-востоке Габсбургской монархии жизнь общины регулировалась произволом гайдуков, а борьба с вампирами обычно ограничивалась пределами деревни, то на северо-востоке существовал хоть и хрупкий, но административный аппарат. И он, столкнувшись с волнами посмертной магии, счел необходимым вмешаться. Как? Не запрещая эксгумации (на что у него, возможно, не хватило бы сил), а вводя со временем требования и условия, бюрократизируя сражение с вампирами. Превращая борьбу с ними в формально судебный, а по сути административный акт. Так дьявол познакомился с гербовой бумагой.

И это была любовь с первого взгляда.

Все развивалось постепенно. До середины XVII века главных героев посмертных приключений чаще называли не «ведьмами» (Hexe) или изысканно-юридическим Maevia, а «духами» (Geist) или «призраками» (Gespenst). А поскольку они являли собой проблему общественного порядка, для ее устранения требовалось разрешение гражданских властей (местных или Пражского апелляционного суда). Церковного одобрения тоже испрашивали. И пока регион оставался под влиянием Реформации, священники, весьма изолированные от общественно-политической жизни, мало что могли поделать. Даже те из них, кто активно выступал против эксгумаций, как, например, лютеранский пастор, который не хотел, чтобы в стене церкви проделывали отверстие для выноса тела бывшего бургомистра Кунце. Мертвеца-возвращенца, в общем, рассматривали как преступника: история бреславского сапожника – еще один яркий тому пример. И для расправы над таким «нарушителем закона» применялись стандартные процедуры светского правосудия23.

Ключевой фигурой тут был палач. Настоящий каратель. Мстительный мясник – страшный, непреклонный: его и боялись, и даже презирали, но в конечном итоге считали «решателем» проблем. Он пытал и казнил живых. А при необходимости – и мертвых. Черный ангел, способный управлять магическими способностями мертвецов. С одной стороны, благодаря ему останки казненных преступников обретали особенную силу. С другой – этот же палач лишал силы тех, кто уже после смерти решался восстать из могил. Был в этом какой-то парадокс: убив кого-то однажды, палач делал труп магическим и превращал в своего рода phármakon (лекарственное средство); а убив дважды, вернее, умертвив окончательно, лишал покойника всякой власти24. Палач, впрочем, всегда использовал одни и те же основные методы, лишь с разной степенью жестокости: повешение, четвертование и сожжение. Все зависело от того, какой преступник ему попадался.

Важные исследования, проведенные в последние годы польским историком Даниэлем Войтуцки, доказали связь между казнями преступников, выставлением их тел на виселицах, расчленением, нейтрализацией останков и ритуалами против восставших мертвецов, которые, по сути, тоже были нарушителями общественного порядка и потому заслуживали наказания25. Получается, что в сознании людей той эпохи между первыми и вторыми не было особой разницы, тем более что зло, исходящее и от тех и от других, могло быть остановлено символическим ритуалом, проводимым профессиональным палачом. Его признанная роль заключалась в «закрытии» подобных ситуаций. В пролитии крови, которая должна была вернуть миру равновесие. Сходство подтверждается и тем, что самих казненных преступников иногда расчленяли и хоронили возле виселиц, принимая меры против их возможного возвращения: как показывают археологические данные, их укладывали лицом вниз, придавливали камнями, клали голову между ног или у ступней26. В некоторых случаях их даже сжигали – отчасти это была унижающая преступников карательная мера, отчасти так делали, чтобы предотвратить их посмертное воздействие на общину. А еще – чтобы, начитавшись Парацельса, никто не присвоил себе эти столь востребованные останки для магико-терапевтических целей27.

Огонь очищал и карал преступников, а уж тем более – восставших покойников. Даже если последние были «оправданы» тем, что помимо своей воли заразились посмертной магией. По сути, это ничего не меняло: ведь если невинное, ожившее тело ребенка принесло болезнь и смерть какому-то человеку или терроризирует его дом, разве не захочет он наказать преступника? Даже если богослов, цитируя неведомые ему тексты, объяснит, что на самом деле виноват не покойный младенец, а все это происки ведьмы или дьявола под личиной ребенка. Тот человек все равно найдет эти останки и предаст их огню. Потом же, как свидетельствуют некоторые случаи, устроит праздник28: и станет пить, есть, плясать, а возможно, еще и орать, что все кончено и справедливость (или месть) свершилась. И позабудет он о страшных магических силах – до того момента, пока зло снова не начнет витать над общиной. Ведь облегчение не значило полного исцеления, и болезнь эта, скорее всего, имела затяжной – сезонный – характер29. Но пока что тому несчастному, искавшему справедливости, и этого хватит. Пусть он вздохнет свободно. Как воскресший ребенок в святилище временного воскрешения – всего на мгновение, чтобы просто почувствовать себя живым.

Фабрика вампиров

Поднятое из могилы тело, более или менее сохранившееся, до принятия окончательного решения стерегли вооруженные люди, готовые вмешаться при первых подозрительных признаках. Иногда они даже стреляли в него из мушкетов. Нередко предполагаемому возвращенцу клали камень в рот, перевязывая челюсть тряпкой или веревкой. В некоторых случаях гроб или непосредственно тело подвешивали над землей. Может, чтобы покойник не черпал из нее силу. А возможно, чтобы через землю не заражал других усопших. Или и вовсе то являлось символическим посмертным повешением, словно бы в назидание. Так или иначе, картина была жуткая. Ковчег зла на привязи, за которым неустанно, тревожно следили30.

Поначалу, разумеется, не было специалистов, способных распознать «знаки» посмертной