Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

дела41. Отметим, что все это происходило автономно – в затерянных горных деревенских мирах, где люди сами решали, как им разбираться с потусторонним. Но их чудовищная «фабрика вампиров», став символом независимости, превратилась в истинное проклятие, подчиняя своему ритму жизни и судьбы.

Каждый раз на свет извлекали десятки тел. Например, до 1703 года «в одном месте сожгли около пятидесяти трупов, включая тех, кого при жизни не подозревали в колдовстве (среди них были и дети, которых вообще бессмысленно обвинять в магии). Это стало следствием явлений, что повторялись все чаще и оказывались раз от раза страшнее»42. Запомним эти события, случившиеся до 1703 года, – к ним мы еще вернемся. Сейчас сложно оценить общее число эксгумаций, но архивные изыскания (археологических исследований нет: могилы уничтожали, чтобы про́клятые не вернулись, а ритуальные предметы сжигали) рисуют все более масштабную и мрачную картину43. Мы видим лишь «верхушку айсберга», ведь в глухих деревнях действовали тайно, никому не докладывая, так что можно с уверенностью сказать, что жертв было больше, чем мы могли бы предположить. Но данные эти потеряны навсегда. Однако мы точно знаем, что

…в 1723 году сожгли тело некоего мужчины. Случилось это через 13 дней после его смерти. В приговоре в качестве причины было указано, что «его бабка не пользовалась доброй славой в общине». В 1724‑м сожгли труп спустя 18 дней после кончины за то, что он был родней предыдущего. Родственники так называемых вампиров заведомо были обречены на посмертный приговор. Еще одно тело сожгли через 2 дня после смерти лишь потому, что оно «сохраняло хороший цвет», а суставы оставались гибкими. <…> 23 апреля 1731 года консисторий приказал сжечь девять трупов, включая семерых детей, так как их сочли зараженными вампиром, похороненным на том же кладбище ранее44.

Посмотрим и на уже помянутый городок Либау, переживший множество волн паники. Только в 1726 году здесь были извлечены из земли и уничтожены тела тринадцати взрослых (одиннадцать женщин, двое мужчин) и шестидесяти детей45. Остается задаться вопросом, кого вообще в подобных местах было больше: живых или мертвых? Но они все копали, и все чаще находили нетленные тела, и тем сильнее распространялся страх. Ситуация явно вышла из-под контроля. Но почему же никто не вмешивался?

И снова взглянем на Рим

Местная политико-административная власть была не особенно сильной, но зато Церковь несла немалую ответственность за благополучие общины. На этот раз нельзя было даже по привычке свалить вину на мусульман и православных, ведь в Силезии и Моравии жили католики. Да, когда-то эти регионы поддались лютеранскому учению, но после поражения чехов в битве на Белой Горе (1620) их медленно и насильно вернули в лоно римской веры. С рекатолизацией Церковь превратилась в инструмент, с помощью которого Габсбургская монархия наводила порядок на землях, где население было весьма неоднородным. Здесь духовенство играло роль пятой колонны, помогая местной администрации – по крайней мере, поначалу – упорядочить жизнь самых отдаленных, горных, «языческих» районов. И, как ни странно, именно в этих местах мертвые проявляли наибольшую активность46.

Скажем прямо: даже по меркам того времени ненормальным было столь вольно обращаться с телами людей, не обвиненных при жизни в преступлениях. Не раз уже утверждалось, что вампиризм рождался из вакуума власти, из ее слабости: эксгумация тел создавала множество политических, социальных, юридических и теологических проблем, которых сильная власть, несомненно, могла бы избежать. Но все оказалось иначе, и в какой-то момент этой слабостью управления воспользовались и исказили само его значение. Вот и получалось, что гражданские власти в регионах, охваченных ветром посмертной магии, потакали практике борьбы с возвращенцами, не имея сил противостоять ей. Но затем они перекладывали ответственность на Церковь, которой, казалось бы, следовало понимать, что она делает.

Конфессиональные изменения, возможно, давали надежду на иной подход со стороны новых церковных властей, которые не гнушались расширять свое влияние, поднимая вечные вопросы юрисдикции47. Лютеранские пасторы, часто изолированные от общественных процессов, мало что могли сделать; впрочем, и вера их, в отличие от католической, не претендовала на управление отношениями с потусторонним миром – это было делом Бога: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф 8: 22; Лк 9: 60), – повторял сам Лютер48. Католические же епископы и ордена, вернувшись, взяли контроль в свои руки и не собирались отступать перед вопросами, которые считали своей юрисдикцией: в данном случае – кладбища и отношения с миром мертвых. Они хотели решать сами.

Говоря о ведьмах-людоедках и нахцерерах, можно предположить, что лютеранство, в рамках своей системы верований, легче объясняло такие явления. Как отмечает исследовательница Каролин Каллард, «не существует ортодоксии призраков»49, то есть нет единого канона для посмертного возвращения, которое переворачивает отношения между жизнью и смертью и само по себе является трещиной в здании установленного порядка. Но кто бы что ни говорил, а политико-экономический кризис, бедствия и отсутствие культа святых, помогающего справляться с тревогой, в лютеранский период способствовали возрождению и развитию мрачных фантазий, уходящих корнями в славянское или славяно-германское наследие, усугубленное православными верованиями. Отказ от представлений о чистилище также сыграл свою роль: разрушилась сама космологическая основа веры в призраков, и люди стали думать, что появление умершего – в реальном теле или в ином виде (вопрос был сложнее, чем нам кажется сегодня) – вероятно, было происками дьявола, illusio Satanae. Ничто не мешало верить, что эти возвращенцы, состоящие на службе у зла, несли с собой разрушение и смерть50.

Католическая культура, со своей стороны, имела все средства для борьбы с вампирическими верованиями: культ святых, к которым можно было взывать о заступничестве (его как раз продвигали в Моравии в те годы)51; доктрину чистилища, ограничивавшую духов умерших определенной сферой и допускавшую их появление только под божественным надзором52; контроль над кладбищами и общение с мертвыми через Церковь и молитву; практику экзорцизма53 и веру в изгнание демонов. К тому же, в отличие от первой половины XVII века, времена были более спокойными в плане войн и эпидемий. Почему же с приходом католиков эпизоды возвращения живых мертвецов не сократились, а, напротив, сделались еще более частым явлением?

Дело в том, что в Центрально-Восточной Европе сохранялись древние традиции и верования, которые христианство так и не смогло искоренить. Они-то предъявили Католической церкви счет за поспешные обращения людей, сделанные при смене династий. Несмотря на усилия отдельных лиц, церковные власти в целом не смогли противостоять давлению со стороны отдаленных общин. То же самое происходило не только в Силезии и Моравии, но и, например, в Польше54. Это самое простое объяснение. Хотя оно и проливает свет на сохранение некоторых практик, которые в других регионах были искоренены Священной канцелярией, оно не помогает понять механизмы кульминации этого явления55. Вопрос был не просто в неспособности управлять уже сложившейся ситуацией, а в близорукой политике, сосредоточенной на крупных городах. И хотя Церковь требовала контроля даже над самыми труднодоступными районами, в их нужды она не вкладывалась. Периферийные общины продолжали избавляться от своих ходячих мертвецов, а необходимость каждый раз запрашивать проверки и разрешения не отбивала у них желания сжигать трупы, но лишь затягивала сроки вмешательства. Зная, что с момента погребения подозрительного покойника его посмертная магия могла повлиять на всех, кто был предан земле, эти люди жили в отчаянии, ожидая разрешения на сожжение. Затем наступала долгожданная очистительная расправа, и ненадолго воцарялся покой. До следующего кризиса. Так была явлена новая