Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

«Отношение Парацельса к Реформации напоминает позицию многих других радикалов, чьи взгляды сформировались до того, как сложилась конфессиональная система, когда еще сохранялась надежда, что явное недовольство низов вдохновит на уступки „сверху“», – продолжает Уэбстер88. Другими словами, Парацельс был «бóльшим католиком, чем папа». И не подстраивался ни под чьи идеи: «Я – это я, и я – monarcha medicorum» (король врачевателей)89. Но, несмотря на расхождения с реформаторами, его воспринимали как «Лютера от медицины» – хотя бы потому, что он отвергал посредничество научных и религиозных авторитетов, утверждая прямую связь с природой и Богом90. Именно в этом образе – дерзкого ученого, нетерпимого к официальной аристотелевско-клерикальной культуре, – его приветствовали как пророка подлинной docta religio. Нового мистического способа описания мира. Его идеи, включая их развитие в XVII веке, несмотря на переменчивую судьбу и бесконечные трудности, в итоге смогли утвердиться – не в замкнутых католических кругах, а в протестантских, которые в раннее Новое время отчаянно искали альтернативу традиционному знанию: что угодно, только не Аристотель91.

На смену трудам древнегреческого ученого пришли иные источники, так или иначе санкционированные Богом92. Пришли иные подходы к врачебной практике. Иногда mumiales (мумиальные), иногда – нет. Но всегда – оккультные93. Будто в кругах, близких к Реформации, материя ощущала servo arbitrio (рабскую волю) – свою зависимость от сил одновременно трансцендентных и имманентных. Сил, которые в каждый момент бытия (а не только когда Бог творил чудеса) напоминали природе о ее изначальной онтологической несостоятельности. Нечто подобное было в первые века христианства. Во времена Августина94. В этом, собственно, и заключался один из аспектов августианства самого Лютера: для него «Бог творит все во всем» и «по Своей сути [wesentlich], присутствует повсюду – в каждой твари, в каждой ее части и месте, так что мир полон Им, и Он наполняет все. Но при этом не ограничен Им»95.

То был мир, в котором с распространением милленаризма, усиленного политической нестабильностью и проповедями реформаторов, множились чудеса всех видов96. Здесь Бог, отказываясь творить единичные чудеса (как у папистов), тем не менее подспудно, но неустанно, подобно ветру, раздувающему тлеющие угли, давал природе то, что ей нужно, чтобы самой творить диковинное: кровавые дожди, кресты, внезапно проступающие на небе, рождение «монстров», чьи тела были загадками, требующими новых и новых исследований97.

Только вот чудеса эти – ex miracoli, – явно уже встречавшиеся в прошлом, теперь были втиснуты в рамки естественной природы, которая, в свою очередь, чтобы вместить их, вынуждена была расширить границы. Критикуя веру католиков в чудеса, протестанты вывели категорию «претернатурального» (сверхъестественного). В противовес католическим представлениям, реформатская культура предполагала веру в возможность странных, аномальных событий «вне природного порядка, но в пределах всего сотворенного». В отличие как раз таки от истинных чудес98.

То были «отклонения», вызванные самой природой – «капризной и причудливой»99. Эти явления перестали рассматриваться как случайные ошибки сложной системы обстоятельств (error naturae) и стали следствием игрового порядка причинности (lusus naturae). Природа, таким образом, не ошибалась – он играла. Действуя через оккультные силы100. Управлять ими мог лишь посвященный в philosophia occulta. Такой человек творил чудеса как бы внутри природы. И они, надо заметить, не слишком отличались от тех, что Церковь приписывала святым: «Разница между sanctus и magus в том, что sanctus действует от Бога, а magus – от природы»101. Если перефразировать Макса Вебера, десакрализация обрядов привела к ресакрализации природы: она вновь стала местом проявления нуминозного (от лат. numen – божество, воля богов), как в языческие времена.

Для католиков же, напротив, действие на расстоянии представлялось некой проблемой. Во-первых, аристотелизм, на котором держалась доктрина Рима, его не допускал. Контактное действие (так же как, например, и у картезианцев) казалось более рациональным и современным, не требующим объяснять происходящее «здесь» причинами «оттуда». Никакой магии! Даже в теории. Но, помимо прочего, главная проблема заключалась в том, что принятие действия на расстоянии открывало двери для тех, кто хотел «натурализировать» чудеса, сделать их частью природы. Можно, пожалуй, спросить: «А что вообще такое чудо, как не действие, совершаемое на отдалении реликвиями или силой воображения какого-нибудь magus’a, ошибочно называемого sanctus’ом?»102

К подобным выводам вела и сложная, порой противоречивая философия Парацельса. В трактате «О силе воображения» он писал: «Солнце излучает совершенно бестелесный свет, однако же своими лучами оно может поджигать дома, создавать огонь, пепел и уголь. Так и воображение – это солнце в человеке, которое распространяет лучи в заданном пространстве. <…> Как солнце посылает силу, освещая любое место, так и воображение проявляется в мире тел и предметов»103.

Согласно Парацельсу и многим его современникам, воображение человека могло действовать вне тела и никакие расстояния для него не преграда. Это то, что историки называют «транзитивным» воображением»104. Важно, что коммуницировать с миром подобным способом можно было и после смерти. Как уточняется в книге «О душах людей, являющихся после смерти», такое было возможно не столько из‑за мумиё, сколько благодаря «астральному телу» (Evestrum). Оно считалось неким alter ego, ответственным за сны и видения будущего. Астральное тело рождалось вместе с человеком и продолжало существовать после его смерти. Оно понималось как своего рода дополнительная душа (одна из многих). И здесь, конечно, нельзя не вспомнить о вере в существование у человека нескольких душ одновременно. О вере, что бытовала в тех же культурах, где жили и истории про вампиров105.

Помимо воображения, такой подход «натурализовал» все формы возвращения мертвых: даже, к примеру, сражающиеся тени погибших воинов на полях битв, созданные, конечно, воображением, могли считаться реальными. Ибо их появление было вызвано особыми причинами: жар или воздух «(претер)естественно» поднимали умерших воинов из земли106.

В магическом мире Парацельса для всего находились свои причины, но были они по большей части оккультными и принципиально отличались от обычных. Если говорить о медицине, то среди пяти основных причин болезней швейцарский врач называл астральные, духовные, физиологические, психологические и болезни, вызванные ядовитыми веществами, которые организм сам накапливает внутри себя. Отдельное внимание в контексте причинности бытия Парацельс уделял симпатиям и антипатиям, а также ангелам и демонам107. В этой пестрой вселенной находилось место даже для мифологических персонажей. Так драконы и русалки, которых христианство и рационализм считали изгнанными навсегда, вернулись, чтобы вновь населить, а вернее, заполонить Северную и Центральную Европу, заглядывая даже на кафедры ее самых серьезных университетов108.

Там, где обитают фантастические создания

Феи существуют, и еще как!109 Помимо того, что человек обладает телом, смертным духом астрального происхождения и бессмертной душой, Парацельс готов был поклясться: природа кишит другими созданиями – лишь с телом и духом, но без души110. Они не были потомками Адама и иногда играли с людьми злые шутки, но порой влюблялись в них и решали жить вместе. Прямо как в сказках. «Их жилища бывают четырех видов, соответственно стихиям: в воде, в воздухе, в земле и в огне, – пояснял он. – В воде живут нимфы, в воздухе – сильфиды, в земле – пигмеи, в огне – саламандры»111. Эти существа могли носить и другие имена, признавал велеречивый алхимик. И космос, по своему обыкновению, он населял бесчисленными и изменчивыми сущностями, будто одержимый идеей не оставить человека наедине с самим собой. Или, по крайней мере, не бросить материю, из которой тот состоит, на