Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

заявлял, что мир пронизан астральными силами, и даже предлагал переопределить термин «анатомия» как науку о соответствиях между макро- и микрокосмом, а не как разделку трупов мясниками в поисках непонятно чего30. По его мнению, даже металлы обладали скрытой духовной жизнью – что уж говорить о крови, пусть и мертвой. Этой теме он посвятил книгу «О состоянии крови после смерти», где утверждал, что кровь сохраняет способность указывать на убийцу благодаря жажде мести – ужасной мести! – которая живет в ней и после смерти: «Месть [Rache] вопиет из всех убитых – от времен Авеля и до последнего дня мира»31. Смерть – не конец жизни. И это говорил не какой-нибудь охотник за вампирами, а влиятельнейший врач своего времени. Был у него диплом или нет – не так уже и важно.

На месте преступления

Что ж, представим, что жертва убийства лежит перед нами. И как же теперь найти виновного? Один из методов, описанный в швейцарском источнике 1328 года, гласит, что тело приносили во двор суда, омывали его раны водой и вином, затем сушили и приглашали врача (или, в его отсутствие, двух мудрых мужей), чтобы проверить, не появилось ли в ранах каких изменений. Этот обряд проводили на третий или пятый день после убийства, а иногда даже спустя месяцы, дабы уподобиться библейским примерам воскрешения. Что ж, с трупом понятно: он омыт водой и вином и безмолвно лежит. Но где здесь подозреваемый? А он «три часа должен был ползать на коленях вокруг гроба, целовать покойника, называть его по имени и произносить: „Клянусь Богом и тобой, что я невиновен в твоей смерти“. Если подозреваемый выдерживал эти три часа и раны покойного не меняли своего вида, он считался свободным перед людьми и судом. Но если раны изменялись, словно бы обретая скорбные очертания, тогда несчастный признавался виновным в смерти. И в таком случае он сам себя осудил, ведь это он выбрал испытание, которому подвергся, и никто не принуждал его к этому»32.

Сколько же людей было казнено из‑за малейшего изменения в ранах или банального гнилостного выделения: ведь и та красноватая жидкость, похожая на слизь, которую находили в могилах вампиров, не всегда была кровью, а просто, к примеру, продуктом разложения. Стоит учесть и то, что, согласно некоторым ритуалам, убитых не только целовали, но и трогали, иногда погружая пальцы прямо в смертельные раны.

Так что все это было дело случая и везения. В этом смысле солдату Гансу Шпису из Люцерна (Швейцария) в начале XVI века не слишком повезло. Человеком он считался ненадежным. Муж, который мало того что без особенной любви относился к своей супруге Маргрет, так еще и завалил ее долгами. Впрочем, это не значит, что он хотел от нее избавиться. Но рассказывают, что однажды, проведя с ней ночь, он ушел из города, а на следующий день женщину нашли мертвой – без следов насилия или ран. Ее, разумеется, похоронили, и история могла бы на том и закончиться, безмолвно покоясь под землей вместе с Маргрет. Но соседи, которые, как и в случае с сапожником из Бреслау, невероятным образом осведомлены даже о том, чего никто не видел и видеть не мог, начали строить догадки, утверждая, что это похоже на самое настоящее убийство. Ганс, в конце концов, был отъявленным плутом и пройдохой – уж они-то хорошо его знали. Вскоре слухи дошли до властей, и мужчину арестовали. «Тело Маргрет эксгумировали (спустя двадцать дней), а вдовца, который на тот момент содержался в Эттисвиле, полностью обрили, раздели и поставили перед гробом. Ему велели положить два пальца на правую грудь покойной и произнести клятву, как его и научили»33.

И тут произошло чудо: Маргрет истекла кровью. Тогда же Ганс признался, что задушил ее подушкой. За что, как было решено, заслужил казнь колесованием. Стоит уточнить, что под физическим или даже просто психологическим давлением признавались практически все. Поэтому неизвестно, был ли Ганс колесован за реальное преступление или просто потому, что слыл негодяем. В любом случае правосудие свершилось. Или, опять же, месть. Эти понятия, как любил говорить Парацельс, никогда не стеснявшийся в выражениях, в те времена могли различаться лишь оттенками. В конце концов, что такое казнь убийцы? Ритуализированное повторение той самой смерти, в которой он повинен, нацеленное на то, чтобы символически избыть первоначальное преступление и замкнуть круг. Вот и все. А то, казнили ли настоящего виновника или просто козла отпущения, в судебной практике было второстепенным вопросом. Как отмечает эксперт по истории права Джеймс К. Уитмен, «процедура в таких случаях служит не для установления истины: она не стремится прояснить факты. Она лишь призвана успокоить тех, кто выступает в роли наших судей»34. И умиротворить остальное общество.

Практика «кровавого свидетельства», вероятно, происходила из более широкого института Божьего суда – ордалии (слово Urtheyl на немецком языке того времени означало «суд» как таковой), в котором Бог, не желая, чтобы особо жестокие преступления оставались безнаказанными, выдавал виновных светскому правосудию. Согласно авторитетной историографической традиции, ордалии, хотя и встречались во многих древних культурах, в своей средневековой форме уходили корнями в обычаи древнегерманских племен дохристианской эпохи35. Римское право формально не признавало ордалии, однако в Средние века они частично интегрировались в так называемое «общее право», принятое большей частью континентальной Европы36.

По крайней мере, так продолжалось до 1215 года, когда Четвертый Латеранский собор осудил их как «искушение Бога» (tentato Dio)37. Впрочем, предписания Рима часто игнорировались, особенно в отдаленных регионах, например в германских землях, где ордалии были укоренены глубже, чем в остальной Европе, а инерция традиции оказалась сильнее запрета. Историк права Матиас Шмёкель даже утверждает, что «история ордалий после 1215 года еще не написана»38. Особенно в контексте использования этих практик в антиеврейской риторике39.

Сам факт казался несомненным: мало кто сомневался в том, что мертвое тело может истечь кровью в присутствии убийцы. Но понять, почему это происходит, было куда сложнее. Тем не менее подобные загадки не являлись для людей большой проблемой. Напротив, именно неопределенность причин обеспечила ордалиям исключительное долголетие, поскольку эта практика позволяла «переложить» вынесение приговора с судьи на высшие силы и тот мог спокойно вершить правосудие, теоретически вдохновленный непогрешимым высшим авторитетом40.

Более того, истечение кровью допускало натуралистическое объяснение: его можно было истолковать и без привязки к чуду. Например, посмертное движение крови, даже на расстоянии, вполне могло стать следствием остаточной жизненной силы или жажды мести, которые каким-то образом сохранились в теле, и не обязательно при участии божественного вмешательства. Независимо от происхождения этого явления, именно такое представление о процессе поддерживало существование подобных практик, особенно после их осуждения Церковью, когда называть такие ритуалы «чудом» стало возможным лишь с помощью богословских ухищрений.

Живая кровь: чудо для католиков

Со временем у натуралистического подхода к ордалиям проявилось еще одно преимущество. Статус, весьма далекий от чуда, сделал эти кровоточащие раны на теле убитых явлением более приемлемым и совместимым с теологическим, медико-философским и правовым сознанием Северной и Центральной Европы, особенно в протестантских землях после Реформации, когда многие стали скептически относиться к католической вере в чудесное: «Обращаться к сверхъестественным причинам для объяснения естественных, но непонятных процессов – все равно что из невежества закрывать книгу природы, открытую нам Богом»41. Именно в регионах, подвергшихся влиянию Реформации, практика ордалий особенным образом