Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

все равно сделала бы его первым мучеником, чья жертва предвосхитила жертву Христа – тоже, кстати, вопиющего о мести. Конечно, ван Гельмонт не сказал бы этого прямо, но веками кровь Господа нашего ничтоже сумняшеся истекала из гостий, обвиняя «богоубийц»-евреев и прочих маргиналов всех мастей, давая повод для их уничтожения57. Выходит, идея эта не была такой уж безумной: тот, кто возвращается, заставляя свою кровь течь или вскипать, делает это, чтобы наказать обидчика. Кто бы и что ни говорил. Вот почему в те времена можно было уловить то, что сегодняшняя теологическая щепетильность и политкорректность не позволяют нам осознать в полной мере. А именно: в этих нарративах кровь оживляло не что иное, как общее желание мести – Авеля, возможно, и Христа (который всегда стоит особняком), святого Ианнуария и многих окровавленных трупов58. Всех, вырванных из жизни насильственной смертью. Всех biaiothanatoi (от bia – «сила» или «насилие», и thanatos – «смерть»)59. Убитых. К которым присоединились и вампиры. Их кровожадные желания сформировались в западном воображении отчасти (хотя и не только) благодаря ассимиляции с этими «искупительно-мстительными» моделями, где кровь требует новой крови. Вампиры жаждали этой витальной жидкости именно как biaiothanatoi, хотя изначально в Центрально-Восточной Европе возвращение мертвых не обязательно связывалось с насильственной смертью: там возвращенец мог постучаться к родным после кончины просто потому, что родился «в рубашке», а не из‑за «злой смерти». Последняя была лишь одной из многих причин возвращения. Но потом традиции смешались60.

Как бы то ни было, для Парацельса и компании никаких чудес не существовало: между жизнью и смертью, согласно некоторым направлениям европейской натурфилософии и медицины, была физиологическая непрерывность, а обеспечивали ее мумиальные силы: они-то в данном случае и подпитывали жажду мести. Но что же это за мумия, которая мертвые тела превращала в ужасающе живые?

Живой, как мумия

Вряд ли можно чувствовать себя спокойно, разгуливая без носа. И все же, кажется, когда-то это было не такой уж редкостью. Не потому, что носы в те времена умели отделяться от тела, как хрящеватый герой повести Гоголя. А потому, что тогда в ходу были частые драки и дуэли на шпагах: клинки легко отсекали все, что выступало, – пальцы, уши и, конечно, носы. Добавьте к этому войны, после которых солдаты нередко возвращались изувеченными. Если такой несчастный был простолюдином, ему оставалось лишь смириться: собрав обломки своей жалкой жизни, он кое-как влачил безрадостное существование, терпя насмешки окружающих. Но если человек был, скажем, вельможей, то приходилось искать решение, достойное высокого статуса, чтобы продолжать вращаться в высшем свете – во дворцах и при дворе.

Астроном Тихо Браге, отпрыск одной из самых влиятельных датских семей, в двадцать лет лишился части носа на дуэли. А человек он был яростный и упрямый до крайности. Вот, например, построив обсерваторию на острове Вен, Браге запретил лодочникам возвращать на берег приезжавших к нему коллег-ученых, фактически делая гостей пленниками науки, чтобы те не отрываясь занимались исследованиями. Разумеется, никто бы с таким характером, как у Браге, не смирился с уродством. Говорят, он заказал себе протез из золота и серебра, под цвет кожи, который крепился на лицо с помощью восковой мастики. Астроном носил ее в табакерке и время от времени подмазывал свою блестящую накладку61.

Некоторые шли еще дальше. В XVI веке болонский хирург Гаспаре Тальякоцци, усовершенствовав древнюю технику, разработал выдающийся метод, сразу снискавший одобрение знатоков и ценителей носов. Нужно было вырезать лоскут кожи с предплечья и привить его, как растение, к поврежденному месту на лице. Лоскут этот отрезали не полностью, и, чтобы он крепко облегал остатки носа, к месту операции бандажом жестко крепили руку в крайне неудобном положении. Затем оставалось только ждать, когда произойдет васкуляризация. Через несколько недель, если все шло хорошо, лоскут отделяли от руки окончательно, а хирург придавал новому носу форму, иногда с помощью металлических элементов. Стоит задаться вопросом, насколько болезненной была эта процедура. По рассказам – невыносимо. В эпоху до анестезии в операционных всегда дежурили дюжие громилы, которые должны были удерживать несчастного «соискателя носа». А тому ничего и не оставалось, кроме как проявлять стоическое терпение. Потому это хирургическое вмешательство не рекомендовалось дамам: считалось, что они не вынесут таких страданий. Как отмечал сам Тальякоцци: «Если пациент падает в обморок, я склонен винить не жестокость операции, но слабость духа самого пациента»62. Пластическая хирургия была делом мужским.

Носы – искусственные, металлические и из плоти… Но какое отношение они имеют к вампирам и кровоточащим трупам? Ответ заключается в том, что именно к эпизоду ринопластики отсылает фантастический рассказ ван Гельмонта в той же работе, где он говорит о способности крови сохранять идею мести даже после смерти. Итак, ван Гельмонт пишет:

Один житель Брюсселя потерял нос на дуэли и обратился к хирургу Тальякоцци, жившему тогда в Болонье, чтобы врач сделал ему новый. Но, боясь разрезать предплечье, он заплатил местному носильщику, чтобы тот предоставил свою кожу для пересадки. Примерно через тринадцать месяцев после возвращения домой пациент заметил, что новый нос внезапно почернел, стал холодным и спустя несколько дней отвалился, полностью сгнив. Когда же стали искать причину этого неожиданного несчастья, то выяснилось, что носильщик умер одновременно с охлаждением носа. В Брюсселе до сих пор живы свидетели тех событий. Не проявление ли это магнетизма, явно схожего с тем, какое исходит от вещества мумиё? Проявление связи, благодаря которой нос столько месяцев оставался, хотя и на расстоянии, частью донора, а когда тот умер за Альпами, погиб вместе с ним63.

И да, как и в случае с «оживающей» кровью убитых, здесь тоже встречается упоминание мумиё, чье действие могло распространяться на огромные расстояния – даже от Болоньи до Брюсселя. Но когда донор умирал, то есть когда исчезал жизнетворный импульс, действовавший издалека, все части его плоти, разбросанные по миру, если таковые имелись, увядали симпатически64. Учитывая исключительную силу мумиё, стоит разобраться, что же это за благословенное вещество, которое отделяло живое тело (или оживленное, пусть и на расстоянии) от окончательно мертвого*. Увы, у историков нет однозначного ответа. Даже у одного автора в разных книгах можно встретить совершенно разные определения. Порой они меняются от страницы к странице. Уже в позднем Средневековье, когда этот термин начал распространяться в латинском мире, не было ясности, к чему он относится: иные считали, что это битум (как изначально и было) или писсасфальт – смесь смолы и асфальта. Кто-то же, видя темный цвет египетских забальзамированных тел (на самом деле появляющийся из‑за окисления тканей и использования смол), называл их «мумиями», ошибочно полагая, что бальзамирование происходило с помощью этой черной маслянистой субстанции. Были и такие, кто считал, что любая грязь из гробниц может обладать чудесными свойствами, и потому именовал мумиё «грязным осадком», собранным из могил или искусственно полученным из человеческих останков. Именно в этом последнем значении мумиё обрело невероятный успех в медицинской культуре и научном воображении Нового времени65. Чем бы оно ни было, в 1924 году оно еще числилось в каталоге английской фармацевтической компании Merck & Co.

Многие в Новое время считали, что этот зловонный экстракт может сохранять силы умершего. «Если бы врачи и прочие знали, на что способно мумиё и какие оно может творить чудеса, ни один преступник не задержался бы на виселице или на колесе», – утверждали некоторые66. Со временем,