Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

правда, взгляд на мумиё изменился. Ученые стали видеть в нем не просто продукт переработки человеческих останков (будь то твердое, жидкое, кремо- или порошкообразное, в зависимости от рецепта, «алхимическое рагу»), чьи свойства усиливались добавками, а скорее концентрат жизненной энергии, исходящей из воздуха и космоса и присущей живым телам. Это мумиё стало едва ли не квинтэссенцией жизни, магическим средством для восстановления здоровья. Процесс его приготовления мыслился как исключительно сложный: волшебное вещество нужно было выделить и сохранить до того, как оно рассеется по воздуху. Одним словом, жизнь в склянке – не иначе67.

Вампиризм как «мумиальное» явление

Вот один из многочисленных рецептов приготовления настойки из мумиё: «Возьмите труп рыжеволосого мужчины, 24 лет от роду, повешенного, колесованного или посаженного на кол, но чтобы при этом сам труп был целый, свежий, без изъянов, пролежавший день и ночь под лунными лучами при ясном небе»68. Упоминание цвета здесь не случайно: рыжие волосы считались, к примеру, в Румынии признаком вампирической природы, и в данном случае этот факт наводил врача на мысль об избытке жизненной энергии и крови у казненного, чье тело вскоре должно было превратиться в аптечное снадобье. И если в деревнях у подножия Карпат его кровь собирали, чтобы замешивать в хлеб, то «алхимики» в аптеках, черпая знания из дорогих фолиантов, практиковали так называемую «спагирическую медицину» (от греч. spao – «разделять» и ageiro – «соединять», что отражало процессы разложения и восстановления материи). Алхимическим путем из трупа извлекали мумиё. Зачастую его смешивали с той же кровью, а иногда и с тысячей других ингредиентов, после чего давали тем, кто хотел вернуть здоровье и силы.

Научная «трупная медицина», чрезвычайно распространенная в Центральной Европе, и некрофагия, связанная с вампирами, уходят корнями в общее представление о том, что, обладая хотя бы частью трупа, который считался «могущественным» (вспомним фетишизацию частей тела врага), съев его или натеревшись им, можно перенять всю сконцентрированную в нем энергию69. Мы уже касались этой темы, но теперь она получила новый виток развития и нелишним будет несколько дополнить ее70. На поверхностном уровне можно утверждать, что «трупная медицина», которая, несмотря на древние корни, расцвела именно в эпоху жесткой критики католического культа реликвий, была своего рода секуляризацией Евхаристии и самих реликвий: чтобы «спастись», пили кровь, ели или натирали больное место частью тела убитого – предпочтительно молодого, сильного и рыжего мужчины71.

Если же мы посмотрим глубже, то увидим, что даже в Церкви сакрализация реликвий и практика поглощения (транс)органических субстанций неразрывно связаны с той сферой «священного», которая, по словам Рене Жирара, возникает благодаря актам крайнего насилия, способного наделять силой предметы и места72. Жестокость и жертвенность превращали обычное живое тело, будь то Сын Божий, мученик или колесованный убийца, в сгусток salus – «спасения» (в самом широком смысле). Таким образом, появлялся некий телесный фрагмент, который следовало почитать, трогать и поглощать – даже если при жизни он не стоил и ломаного гроша, как в случае с «Рукой славы» – забальзамированной рукой казненного: на Британских островах ей приписывали магико-терапевтические свойства73. Насильственная смерть, как мы теперь понимаем, открывала путь к алхимическому возрождению для всех. И для праведников, и для грешников. Вот почему человеческие останки, собранные у виселиц, были нарасхват. И палачи, разумеется, на этом наживались74. Несмотря на законодательные запреты подобной торговли75. А все дело в том, что востребованы были не просто трупы (ибо невостребованных тел в ту эпоху хватало), а именно кости и фрагменты тел казненных: повешенный считался концентратом магических свойств76.

Такого мнения, несмотря на все оговорки, придерживался и Парацельс77. Он считал, что мумиё отвечает даже за явление круентации и может действовать ultra mortem (по ту сторону смерти). В этом был уверен и ван Гельмонт, хотя эпизод с отвалившимся носом не совсем подтверждал сию теорию. По его мнению, мумиальная алхимическая субстанция заключала в теле жертвы «природу планет и звезд, а также их силы, которые не могут перестать действовать на нас». Поэтому Парацельс называл ее еще и «манной». Вспомним, как стригои воровали ее у румынских крестьян, расстилая простыни по полям, или как святые византийской традиции источали ее из костей. То была энергетическая эссенция мира, и она, в представлениях Парацельса, объясняла предполагаемое чудотворное действие церковных реликвий с помощью reductio ad naturam или, точнее, hypernaturam (сведения к природе или сверхприроде)78.

Что ж, трупы, выходит, никогда не были полностью мертвы, пока в них сохранялось мумиё. Но, по Парацельсу, условием его сохранения была именно насильственная смерть – unnatürlich, как он говорил79. Такой же unnatürlich была и смерть людей, которых оплакивала леди Анна. Из-за внезапности гибели мумиё не успевало рассеяться, оставаясь запертым в членах и крови умершего. Так «физиологически» переосмысливалось состояние biaiothanatos (насильственной смерти): погибший от чужих рук становился будто бы пороховой бочкой мумиё, готовой взорваться.

«Тот же, кто умер естественной смертью… не может быть воскрешен [resuscitirt], – провозглашал Парацельс (или редактор его «De rerum natura»), – зато того, кто был убит, можно вернуть к жизни [wider lebendig gemacht]»80. Или же передать его энергию другим. Мумиальные свойства не только позволяли пересаженным носам бросать вызов гравитации, но и придавали необычайную эффективность лекарствам, действовавшим на расстоянии. Среди них главенствовал знаменитый «оружейный бальзам», названный так потому, что применялся для лечения ран, нанесенных оружием81. Рецептов его изготовления существовало множество, и все они превозносились учеными как «новейшие» и «небывалые», хотя на самом деле вдохновлялись народной магической фармакопеей Центральной Европы, широко использовавшей трупные материалы82. Также с его помощью болезнь, например, «переносили» на покойника, надевая на него рубашку больного. Считалось, что после погребения мертвец уносил недуг под землю, исцеляя живого83. Или же – как делали некоторые врачи – «пересаживали» болезнь животному или неодушевленному предмету: она представлялась «вещью». И раз ее можно приобрести, то можно и отдать84.

Но помимо рецептов исключительным был и сам способ применения бальзама: его наносили не на рану, а на оружие, которым ранили пострадавшего, либо на кусок ткани или ветку, пропитанные его кровью! Лекарство действовало на расстоянии благодаря, как нетрудно догадаться, мумиальному и симпатическому (или, говоря техническим языком, «магнетическому») свойству. И это было то самое свойство, что удерживало приклеенные носы на лице. То, что заставляло вскипать кровь убитого при приближении убийцы. И именно то – как предполагали люди, не желавшие прослыть невеждами, – что заставляло вампиров подниматься из могил и сеять хаос среди живых.

Круг замкнулся: воскрешение вампиров из Медведжи некоторые объясняли банальным magnetismus mumialis, в конечном счете ответственным за все посмертные феномены85. Такое воскрешение не было настоящим, а являлось лишь проявлением «танатомоторной силы», продолжающей обитать в мертвых телах и выражающей их посмертные желания86. Потому что мумиё – это жизнь смерти.

Чудеса, сотворенные воображением

Парацельс, будучи на десять лет младше Лютера, жил в католической среде, насколько это вообще что-то значило вдали от Рима, его пурпура и величественных базилик. Впрочем, Швейцария того времени и не могла предложить ничего иного. В монументальном труде, посвященном Парацельсу, Чарльз Уэбстер отмечает, что «в дискуссиях о происхождении теологических воззрений Парацельса доминировали фигуры Лютера и Цвингли и в меньшей степени – Эразма»87.