Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

или перевозили на другой берег134. Стоит взглянуть на карту осадков, как становится ясно: на территориях современной Украины и юга России засухи боялись гораздо сильнее, чем в германской Европе или даже у славянских берегов Адриатики. Голод в русско-украинском сознании был сопряжен с жаждой, что испытывала земля: не получив влаги – от неба ли, от мертвых, – не давала урожая. Именно поэтому утопленники и пьяницы считались здесь нечистыми: они «пили слишком много», продолжая «высасывать» влагу и после смерти, осушая землю и небо135. Восточные славяне видели мир засушливым – представление, которое вряд ли могло сложиться в тенистых лесах Центральной Европы и Западных Балкан136. Там, напротив, боялись градовых ливней и наводнений, особенно в холодные дождливые столетия Нового времени, когда миф о ведьме, поедающей саван, достиг своей кульминации137.

Славянские мертвецы накапливали заветную влагу на расстоянии – возможно, как раз таки потому, что были связаны с дождями. И в этом особенно ярко проявляется сельское происхождение русско-украинского вампира. Поэтому, когда весенняя засуха или холодные ветра угрожали урожаю, восточные славяне выкапывали потенциально опасные тела, которые, как считалось, отравляли землю и жаждали воды и жизни138. Такие тела орошали прямо в могиле (не исключено, чтобы просто успокоить их), а затем бросали гнить в реки или озера, чтобы они наконец «напились» и оставили спасительные дожди в покое139. Но если вода – граница между мирами, она же может стать и мостом. Вампир-пьяница, а не вампир-обжора – вот, вероятно, результат древней земледельческой практики, появившийся в мире, где боялись жажды и засухи. И так продолжалось до недавнего времени. В 1901 году в одной украинской деревне «крестьяне <…> желая вызвать дождь во время засухи и, соответственно, руководствуясь древним суеверием, выкопали труп и ровно в полночь бросили его в реку. Вскоре тело нашли, а зачинщиков арестовали. Но через несколько дней пошел дождь, что, в свою очередь, вызвало возмущение в связи с арестом виновных»140.

Итак, засуха стала очевидной трудностью, с которой сталкивались восточнославянские земледельцы. Именно она и сформировала их страхи, переплетаясь с сотнями иных невзгод, которые, в зависимости от обстоятельств, то ослабляли, то усиливали мифологические черты злокозненных похитителей влаги. В этом контексте также можно обратить взгляд южнее – на Румынию и жизнь ее горных народов, в основном зависевших от скотоводства. Этнографические записи запечатлели тревогу местных жителей и их неустанную бдительность, связанную с тем, чтобы коровы не потеряли молоко. Или, если оно все же пропадало зимой, чтобы удой восстановился вовремя. Мир словно бы замирал в ожидании того дня, когда все вернется на круги своя. Пастухи затаивали дыхание: вот-вот все наладится. И тогда на сцену выходили стригои. Они гонялись за козами по хлеву или наполняли ведра ворованным молоком – прямо под носом у хозяев.

Снова и снова в сельскохозяйственных регионах всплывает связь между молоком, кровью и дождем. На тех же Балканах, но западнее Румынии и дальше – на север, вплоть до региона Миттельгебирге, где ливни хлещут беспощадно, вулколаки, ведьмы и «жвачные» демоны куда меньше интересовались ритмами полей. Они были потомками древних охотников. И, возможно, в период эпидемий, опустошавших города и селения позднего Средневековья и раннего Нового времени, они избрали себе роль разносчиков болезней. И разинули пасти в обществе, изнывающем от голода. Впрочем, иногда они не отказывали себе и в глотке крови – хотя бы ради ее сладкого привкуса мести.

Глава седьмая. Кабинет доктора Парацельса

Гомункулы, порожденные жаждой мести мертвых

Жажда крови

Место действия: за морем. По ту сторону Ла-Манша. Там, где розы ведут войну, пронзая друг друга шипами, острыми как мечи. В строках из шекспировского «Ричарда III» скорбно движется погребальная процессия Генриха VI. Леди Анна, вдова Эдуарда, сына убитого короля, останавливает шествие: и плачет она, и проклинает вероломного убийцу супруга и его отца. А после просит продолжить путь. Но тут вперед выступает уродливый герцог Глостер, виновник трагедии. И процессия с гробом снова останавливается.

Далее происходит нечто необычайное, что сама Анна, потрясенная, описывает так:

Смотрите! Раны Генриха раскрылись,

Кровоточат их высохшие рты!

Казнись, казнись, чудовищный урод:

Явился ты – и заструилась кровь

Из жил пустых, холодных и бескровных;

Противно это столь же естеству,

Сколь естеству твои дела противны.

О, нам явивший кровь, господь, отмети!

Пусть небо громом поразит убийцу,

Иль пусть земля разверзнется под ним,

Пожрет его, кто, наущенный адом,

Безвинной кровью землю напоил*, 1.

«Противоестественное» истечение крови или, вернее, ее вспенивание у трупа в присутствии убийцы – это топос, встречающийся в произведениях и куда более древних2. Однако перед нами не просто литературный вымысел: практика устраивать встречу убийцы с убитым в ожидании реакции в теле покойного была относительно распространена, и, хотя ее доказательная ценность, понятное дело, спорная, все же результаты таких «встреч» учитывались в расследованиях убийств вплоть до Нового времени3. На латыни, которой пользовались юристы и медики, это называлось cruentatio (круентация) – от cruor, «пролитая кровь»4.

Трудно точно сказать, когда именно возник такой обычай. Согласно одним из источников, первое упоминание о его судебном использовании относится к X веку. И это рассказ об убийстве Дуффа, короля Шотландии. Однако стоит иметь в виду, что записана эта история была несколькими столетиями позже и наверняка дошла до нас в измененном виде5. Вот почему к этому тексту следует относиться с большой осторожностью. Как показал Ален Буро, достоверных свидетельств по поводу круентации, относящихся к периоду ранее конца XIII века, не существует, тогда как после этого времени дискуссии на данную тему странным образом умножились6.

Изменения в теологическом мышлении, безусловно, повлияли на интерес ученых к данному вопросу. Но с историко-антропологической точки зрения внимание к «живой» крови подпитывалось и новыми представлениями в коллективном сознании. Христос теперь прославлялся как patiens в своей человеческой и страдающей ипостаси: он более не был triumphans, как в византийской традиции. И, можно сказать, именно поэтому его изображения стали приобретать – по крайней мере, в Западной Европе – более реалистичные и кровавые черты7. В те же века наблюдался всплеск евхаристических чудес, которые, казалось, поддерживали современные им дискуссии о пресуществлении и связанном с ним празднике Тела Христова (Corpus Domini)8.

Дополняли картину находки «живых» реликвий Спасителя9 или останков мучеников, таких как святой Ианнуарий, епископ Беневентский, чья кровь, становясь жидкой и горячей в определенных обстоятельствах, «озаряет Неаполь» (по имеющимся данным, с 1389 года)10. По странному совпадению, именно к этому году относится самое раннее из дошедших до нас свидетельств о Туринской плащанице11.

Как молодое вино в чане, «священная материя» бурлила уже несколько веков. Особенно кровь12. В мистическом воображении позднего Средневековья она затмила другие, более «нежные» жидкости – воду, молоко и масло, некогда преобладавшие даже в видениях, связанных с ранами13. Как отмечает Кэролайн Уокер Байнум, «хотя в византийской традиции уже были истории о кровоточащих образах, именно видение Петра Дамиани (около 1060 года) считается первым случаем, когда человек пил кровь из распятия»14. Да, кровь пили – и не на Балканах, а в Италии.

Петр Дамиани, впрочем, был не единственным, кто заявлял о пережитом опыте «мистической гематофагии». Эти истории, помимо их духовного значения, показывают, насколько привычным в те времена было взаимодействие с чужой кровью – даже на гастрономическом уровне15. Сейчас такое у нас вызывает гримасу отвращения