Сталкер - Кира Сорока

Вновь мотаю головой и двигаюсь ближе к двери, чтобы водитель больше не мог видеть моего лица.

— Да у меня дочка твоего возраста, — продолжает он добродушно. — Вот я и лезу. Ты прости. Просто кроет, как будто моя ревёт... Ладно, больше не лезу.

Незнакомый человек переживает обо мне, а собственная мать предпочитает делать вид, что похудела я исключительно для балета. А синяки под глазами — лишь следствие усталости от большой нагрузки в школе.

— Спасибо, — сиплым голосом отзываюсь я. — У меня всё хорошо. Будет.

Наверное...

Наконец он тормозит возле ворот дома. Попрощавшись, захожу во двор и, стараясь быть незаметной, пробегаю к дому за спиной Константина Михайловича, который чистит снег.

Школу я сегодня прогуляла. Маме сказала, что плохо себя чувствую. А потом просто смылась в салон красоты, почувствовав неукротимую нужду в новой стрижке.

Мои волосы отращивались с самого детства. Лишь раз в год мама отводила меня к парикмахеру, чтобы подровнять обсечённые кончики. Если бы я отстригла свои волосы, её наверняка хватил бы удар.

Возможно, именно этого мне бессознательно хотелось — сделать ей больно. Хотя бы так.

Оказавшись в доме, слышу голос мамы и прячусь в гардеробной.

— Марина Захаровна, я не понимаю, что Вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы ты оставила молодёжь в покое! Поняла меня, Жанна? Они разберутся во всём без твоего участия!

Марина Захаровна никогда так не разговаривает. Но сейчас она, похоже, в ярости.

— Может, мне их ещё и поженить? — мама огрызается.

— Поженятся они или нет — это их выбор.

— Да Боже! Что Вы несёте?

— Несу?! — рявкает бабушка Макса. — Ты как со мной разговариваешь, Жанна? Припомнить, из какой дыры тебя достал мой сын?

Ого! Похоже, конфликт рискует перерасти в грандиозный скандал. Надо бы вмешаться, но я даже пошевелиться не могу, прижавшись к спиной к маминой шубке. Если кто-то сюда заглянет, легко спрячусь за одеждой.

— Марина Захаровна, при всём уважении...

— Ты никого не уважаешь, — обрывает её бабушка. — И дочь свою не любишь. А моего внука считаешь преступником.

— Так он такой и есть!

— Что-о?

— Ой, да не делайте такое лицо! Словно для Вас сюрприз, что Максим давно идёт по кривой дорожке. Его не будет рядом с Полиной! Ни за что! Максиму место в тюрьме. Может, там его мозги на место встанут.

— Да ты... Ты...

— Что, я?.. Марина Захаровна, что с Вами?.. Господи!.. Поля! Константин Михайлович! Кто-нибудь!

Вылетаю из гардероба. Вижу, как побледневшая Марина Захаровна оседает на пол, схватившись за сердце. Скидываю с себя куртку, помогаю маме посадить женщину на диван. Она прикрывает глаза, лицо кривится от боли. Мама хватается за телефон.

— Нужно скорую..

— Не нужно, — устало останавливает её бабушка Макса. — Воды принеси.

Мама убегает на кухню. Я сижу на корточках возле ног Марины Захаровны. Она поднимает веки и с грустью смотрит на меня. Проводит ладонью по щеке.

— Лицо заплаканное, в глазах — вселенская боль, — констатирует очевидные факты. — А твоя мать просто дура, которая этого не видит.

— Не надо об этом, — шепчу я. — Лучше скажите, чем помочь! Вы пили таблетки?

Мама появляется в гостиной со стаканом воды. Марина Захаровна делает глоток, потом строго смотрит на мать, отвечая мне:

— А мне, Полечка, таблетки не помогут. Когда мои внуки страдают, я тоже страдаю. От этого лекарства нет.

Мать лишь закатывает глаза.

Владимира Андреевича дома нет. Возможно, это к лучшему. Их отношения с мамой последнее время натянуты до предела. А тут она чуть не спровоцировала у Марины Захаровны очередной приступ.

— Накапай мне корвалола, Жанна, — распоряжается бабушка.

— Давайте сначала давление померим, — начинает лебезить мама. — А лучше скорую вызвать.

— Накапай! — рявкает Марина Захаровна.

— Хорошо.

Поджав губы, мама вновь уходит на кухню.

— Что у вас произошло? — спрашивает меня бабушка Максима уже совершенно другим тоном. — Мой внук больше не появляется в этом доме. И никто не говорит мне, почему вдруг он стал изгоем. Что вы скрываете?

— Ничего...

— Ты тоже будешь мне врать? — изумляется она.

Стыдливо опускаю взгляд.

Эта тема у нас под запретом. Отчим запретил рассказывать Марине Захаровне об аресте Макса. И о том, что он сделал.

Мама возвращается с корвалолом и протягивает стакан. Бабушка не берёт.

— Значит, так, — говорит она, вставая с дивана. — Жить я здесь больше не намерена. Скажете моему сыну, что я вернулась в свою квартиру.

— Не говорите ерунды, — вздыхает мама. — Примите корвалол и отдохните.

— Сама прими, — произносит Марина Захаровна ледяным тоном. — И к окулисту сходи. Может, прозреешь и наконец-то увидишь, сколько несчастья приносишь людям.

— Это моя дочь! Моя! — шипит мама. — Я знаю, что для неё счастье, а что нет!

На это Марина Захаровна лишь качает головой. После чего уходит наверх.

Мама действительно выпивает лекарство. Поставив стаканчик на столик, приглаживает волосы.

— Ну ничего... Вова вернётся и поговорит с ней, — успокаивает сама себя. — Полина, собирайся. У тебя репетиция через час.

— Я всё ещё плохо себя чувствую, мам...

Она наконец одаривает меня взглядом. И, кажется, впервые за последние две недели смотрит внимательно. Но, как и всегда, ничего не хочет замечать.

Ни моей боли. Ни разбитого сердца.

— Я дам тебе таблетку от менструальной боли, — говорит она. — Собирайся, Поля.

Глава 41

Макс

Мне бы хотелось быть вдрызг пьяным. Просто лежать на полу в любой из свободных комнат в доме Дана и слепо пялиться в потолок. Чтобы алкоголь затуманил мне мозги и стёр из памяти безразличие на лице Полины. И чтобы мои уши забыли этот её отстранённый тон.

Но дело в том, что я не пью. Особенно теперь, когда у меня такие грандиозные проблемы с законом. Уверен, даже из-за одной бутылки пива меня потянуло бы на какие-нибудь тупорылые приключения.

А ещё я не смог уединиться в свободной комнате, потому что Дан меня не отпустил. Видите ли, ему было жизненно важно потрепаться со мной о Грозе. О том, как он скучает по нашему общему другу. Да и просто поныть по поводу того, что наша сплочённая тусовка развалилась.

Наш друг Егор Грозный пропал с радаров больше месяца назад. Дан знает о нём больше, чем я. Но я и не пытаюсь выведать какие-то подробности. Ведь именно из-за Гроза Полина считала меня виновным в том поджоге. Тогда она ещё больше возненавидела моих приятелей. И меня.

Хотя... Глупо, конечно, винить Гроза. Ведь я не отставал от него, совершая безумные поступки. К тому же его поступки были продиктованы чувствами