Опять 25! - Юлия Валерьевна Набокова

Она прожила насыщенную интересную жизнь, Виктор был ей добрым мужем, подарил ей чудесного сына, который, к сожалению, ушел рано, и внучку, ставшую ей утешением. И, наверное, останься она с Михаилом, все было бы так же – ссоры и примирения, горести и радости. Только никогда больше она не испытывала такого всепоглощающего, ярче миллиона солнц чувства, как тогда, с Мишей… И все эти годы ей постоянно снилась та ночь перед Рождеством, когда поезд увозил ее от Миши навсегда. Только во сне она спрыгивала с уходящего поезда на платформу к Мише, чтобы никогда с ним не расставаться.

Хлопнула подъездная дверь, и Аполлинария стремительно обернулась. Из Фросиного подъезда показались пожилые супруги – седовласые, сгорбленные временем, но пронесшие свою любовь через года. Они держались за руки и о чем‐то с улыбкой переговаривались. Они с Мишей могли быть такими же, заныло сердце. Аполлинария проводила счастливую пару взглядом, помутившимся от непрошеных слез. Глядя на стариков, она вспомнила слова Карамзина, которые после смерти Виктора частенько примеряла на свои чувства к Мише: для привязанности нет срока; всегда можно любить, пока сердце живо.

Вдруг стайка голубей взметнулась ей навстречу, одна из птиц пролетела мимо, едва не задев ее крылом. Аполлинария обернулась, чтобы посмотреть, куда так торопятся голуби, и увидела на скамейке у подъезда Фросю. Старая подруга, сломавшая ей жизнь, держала в руках кулек семечек и щедро потчевала птиц, бестолково мечущихся у ее ног. А на ее плечах лежала новая шаль – подарок Аполлинарии на Новый год.

– Здравствуй, Фрося.

Подруга подняла седую голову в сползшем набок шерстяном берете, подслеповато прищурилась и улыбнулась так искренне и радостно, что из выцветших серых глаз брызнули солнечные лучики.

– Полечка! Что же ты так долго не приходила? Я по тебе соскучилась.

Эти солнечные зайчики разом ослепили Аполлинарию и выжгли из ее души все обиды.

– Садись. – Фрося подвинулась, освобождая место на скамеечке.

Судя по ее реакции, она совсем не удивилась молодому виду Аполлинарии. Похоже, ее болезнь зашла слишком далеко, стерев из памяти большую часть жизни, и Аполлинарию она помнила именно такой. А то, как Аполлинария навещала ее после Нового года и подарила шаль, совершенно забыла.

– Сапоги у тебя чудные какие. – Фрося покосилась на ее угги. – Где брала, в универсаме?

Аполлинария кивнула и присела рядом, чувствуя исходящий от подруги запах старости, лекарств и прелой шерсти.

– Фрося, ты помнишь Мишу?

– Твоего Мишку? Конечно, помню! – Фрося вытряхнула из бумажного кулька остатки семечек, смяла его и сунула в карман истертого болоньевого пальто. – Вы же с ним как ниточка с иголочкой, куда ты, туда и он… А что он натворил‐то? – Она нахмурилась. – Обидел тебя чем?

Казалось, Фрося считает ее дружбу с Мишей делом текущим, а не давно канувшим в Лету.

– Он в Иркутск уехал, – подыграла ей Аполлинария. – Я к матери в деревню ездила. Вернулась – а его нету. Он мне ничего не передавал, Фрося?

Подруга призадумалась.

– Нет, кажись.

– Миленькая, вспомни хорошенько! – взмолилась она.

Фрося зашевелила седыми бровями и губами, уставившись остекленевшим взглядом прямо перед собой, словно смотрела кино из прошлой жизни, видимое ей одной.

– А ведь и правда, – после долгой паузы, показавшейся Аполлинарии вечностью, вымолвила она. – Кажись, письмо. Куда ж я его задевала? – Она похлопала себя по карманам, выудила смятый газетный кулек из‐под семечек и с ликующим видом протянула его Аполлинарии. – Вот оно!

Аполлинария растерянно взяла его, зачем‐то расправила на коленях. С газетной странички белозубо улыбался Стас Горностаев. Она даже не удивилась – вся ее жизнь в последние дни превратилась в сплошную насмешку судьбы. Не насмешку даже – оскал, воплотившийся сейчас в лице Мишиного внука.

– Мишу в газете напечатали? – оживилась Фрося, склонившись над листком. Кажется, она совсем забыла, что только что вручила эту самую газету под видом письма. – Чего это?

– Как отличника учебы, – брякнула Аполлинария.

– Добро, – похвалила Фрося. – Хороший он парень. Только ты бы ему сказала, Полечка, чтобы он подстригся. Неприлично же так! И еще в газете! Что в комсомоле скажут?

– Я ему скажу, – пообещала Аполлинария, – я ему обязательно скажу.

– Ты к экзаменам‐то подготовилась? – Фрося безумно взглянула на нее. – Ох, боюсь, завалю я основы марксизма‐ленинизма!

Зря она приехала. Фрося уже ничем не сможет ей помочь. Аполлинария поднялась со скамьи.

– Сдашь, Фрося, на четверку сдашь! – успокоила ее она, выдав прогноз, который исполнился еще пятьдесят с лишним лет назад. – Тебе легкий билет попадется, и я тебе на экзамене подскажу.

– Добрая ты душа, Поля, – заулыбалась подруга. – Зря на тебя Ульянка наговаривает.

– Ульяна? – Аполлинария замерла, поняв, что вплотную приблизилась к разгадке тайны.

Ульяна была их третьей соседкой по комнате. Другие девушки ее сторонились, шептались, что бабка Ульяны – настоящая деревенская колдунья. И хотя такие разговоры были недостойны комсомолок, к Ульяне все же относились с опаской. Исключением были Аполлинария с Фросей, которые прожили бок о бок с Ульяной целый год. Про бабку‐колдунью Ульяна не распространялась, лишь однажды Аполлинария видела у нее фотографию строгой неприятной старухи с крупной бородавкой на носу, которую Ульяна тотчас же спрятала. О себе соседка вообще рассказывала мало, была немногословна и молчалива. Но Аполлинария с Фросей любили ее всем сердцем и скучали, когда Ульяна внезапно уехала посреди учебного семестра и на ее место заселили смешливую и громогласную Валю из Рязани. Случилось это в тот же год, когда исчез Миша. Тогда Аполлинария не увидела в этом ничего подозрительного, но теперь у нее закрались сомнения. И только Фрося могла все объяснить.

– Ох! – Подруга испуганно закрыла рот морщинистой ладошкой в пигментных пятнах и обернулась, словно Ульяна стояла у нее за спиной. – Забудь!

– Фросенька, милая, – ласково заговорила Аполлинария, – расскажи мне все.

Та испуганно замотала головой:

– Ульяна меня со свету сживет, если узнает!

– А откуда же она узнает? Я же ей не скажу!

– Правда? – опасливо переспросила Фрося.

– Честное комсомольское! – поклялась Аполлинария.

– Ну гляди, ты обещала! Ульянка ведь ведьма, самая настоящая, – с безумным видом зашептала Фрося, наклонившись к ней.

Совсем подруга умом тронулась, расстроилась Аполлинария.

– Она вас с Мишей разлучить задумала. Сама на него глаз положила.

– Да он ей даже не нравился никогда! – возразила она.

– Это ты так думаешь! – сердито перебила ее Фрося. – Ульяна у тебя Мишину карточку выкрала и заговор над ней бормотала…

А ведь правда, припомнила Аполлинария, Мишина фотография куда‐то бесследно исчезла из ее тумбочки, где она прятала ее в потрепанном томике Куприна. Ей тогда очень нравились слова писателя о том, что истинная любовь – как золото, никогда