Принцип неизбежности - Алина Аркади

– Почему? – вскидывает взгляд женщина, удивлённая моим вопросом. Или же не понимает, как я вообще на него решилась. – Потому что ты, зая моя, дочь ублюдка, когда-то уничтожившего мою семью. Моего отца святым не назовёшь, но десять лет, когда нам нечего было жрать, я запомню навсегда. Сейчас и не скажешь, что я по мусорным бочкам лазила, чтобы найти кусок чёрствого хлеба, правда? – обводит рукой кабинет, привлекая моё внимание к длинным, острым ногтям чёрного цвета.

– Дети не должны отвечать за деяния родителей.

– Там, откуда ты приехала, возможно. А здесь придётся выгребать за прошлое папаши по полной. Ты хоть знаешь, сколько раз я представляла нашу с ним встречу? – подаётся вперёд, распластавшись по столу. – Но Константин Сергеевич не осмеливается наведаться туда, где тут же лишится жизни. Он предпочитает отсиживаться в большом доме с кучей детишек.

– Вы меня убьёте? – Чем раньше задам этот вопрос, тем быстрее пойму, к чему готовиться.

– Оказывается, я не первая в длинной очереди тех, кто мечтает отомстить твоему папаше. Я тебя продам. И тот, кто приобретёт тебя, наиграется вдоволь. Тебя будут трахать, пока твоё тело не превратится в кусок гниющего мяса, и всё это время ты будешь проклинать своего папочку.

Дёргаюсь от каждого слова, в красках представляя всё, что озвучила Пахомова. И удовлетворённая гримаса, с которой женщина выплюнула каждый звук, не оставляет надежды на спасение. Мысленно зову Льва, который способен вырвать меня из захлопнувшегося с грохотом капкана, но уже через несколько секунд и эта мысль кажется устрашающей.

– Кстати, ты появилась очень вовремя, позволив нашему общему знакомому расплатиться за своё благополучие.

– Что?..

– Глок выкупил свою жизнь, отдав мне тебя.

Разрывающие душу на тысячи осколков слова, будто острое лезвие, проникают под рёбра, вырывая с мясом то сокровенное, что успело зародиться в сердце. Едва не падаю, сносимая лучезарной улыбкой той, что разметала мой мир в щепки.

– Не может быть… – шепчу, вспоминая, как Лев переживал и уговаривал покинуть страну, оказавшись под защитой отца.

– Мы должны были перехватить тебя в Москве, но ты упростила задачу, появившись у ресторана. Скажу больше, Глок организовал аварию и добил парня.

– Женя… – сглатываю, боясь представить, как истязает себя Дина, потерявшая родного человека.

– Он всего лишь препятствие на пути к желаемой цели. Не больше, – умилённо вздыхает. – Отведи в комнату и подготовь, – отдаёт приказ тому, кто всё это время не издал и звука, находясь за моей спиной. – Не забудь сделать покорной и подготовь апартаменты. Проследи, чтобы установили дополнительные камеры.

– Камеры? – спрашиваю, когда мужчина уже тащит к выходу.

– Конечно! Должен же Островский насладиться горячим видео с участием дочери и прочувствовать, что ощущает человек, жизнь которого размазали. Он будет закрывать глаза и видеть, как его дочурку трахает толпа мужиков.

Смех, который разносится по кабинету, пробирается под кожу, парализуя. И пусть всё, что она произнесла, правда, я не желаю, чтобы отец и тем более мама увидели описанный фильм. Лучше будет, если для них я останусь пропавшей без вести.

Меня вталкивают в знакомое помещение, и, рухнув на матрас, подгибаю колени и прячу голову. Не издаю ни звука, молча сглатывая слёзы. И не знаю, что шокировало меня больше: слова Пахомовой или предательство Льва. И то и другое в равной степени паршиво, но с единственной разницей: безразличие мужчины я со временем переживу, а аукцион, который состоится уже вечером, скорее всего, нет.

Глава 20

– На выход! – Приказ от уже знакомого мужика заставляет подняться нас в считаные секунды.

Моё тело спустя несколько часов стало действительно моим, и теперь ощутимая боль в спине и плече приносит дискомфорт. Люба, осмотрев меня, сказала, что на коже красуется несколько синяков, ставших последствием аварии. Кому нужен испорченный товар, точнее, изрядно помятый?

Девушка поведала, что по прибытии сюда их осмотрел врач, подтвердивший девственность. Не помню, подвергалась ли я проверке, но в моём случае это и не нужно. Пахомовой плевать, как обстоят дела с моим организмом, главное, чтобы за дочь Островского дали как можно больше. Даже в случае мести она думает о наживе, желая убить одновременно двух зайцев. Что ж, у меня ещё будет возможность побороться с покупателем. Если, конечно, он будет один. В случае исполнения обещанного женщиной предпочла бы умереть сразу.

Тянемся по коридору, и к нам присоединяется ещё несколько девушек из других комнат. Возраст примерно одинаков, и на их фоне я выгляжу самой старшей и более уверенной. И несмотря на дикий страх неизвестности, изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не доставлять удовольствия надзирателям, окидывающих нас кричащими взглядами. Дай волю, каждую из нас поимели бы ещё до аукциона. Но, вероятно, главной задачей всё же является получение прибыли, поэтому нас заталкивают в подобие ванной комнаты, где находятся восемь душевых, разделённых невысокими перегородками.

– Десять минут, – грохочет мужской голос. – Друг с другом не разговаривать.

И уходить он не намерен, прогуливаясь по узкому проходу и контролируя наши действия. Мерзко до дрожи, потому что лишь Лев видел моё тело со всех ракурсов. Борюсь с желанием сделать надзирателю замечание, вовремя сдержавшись. За перегородкой вижу Любу, которая трёт кожу до красноватых отметин, словно нацелена разодрать её до мяса. И если она думает, что неликвидный товар залежится дольше, ошибается. Не подойдёт для сексуальных утех, уйдёт к тому, кому плевать, что она вообще человек.

– Я всё, – выключив воду, отчитываюсь мужику, который сразу бросает в меня полотенце.

– Мне нужно ещё одно. Волосы длинные, – смело заявляю.

– Все вытираются одним. Ты не исключение.

– А судя по разговору с твоей начальницей, оно самое.

Ожидаю, что надзиратель взорвётся, выместив на мне злость, но, к удивлению всех присутствующих, молча подаёт ещё одно полотенце. Как только водные процедуры окончены, выстраиваемся цепочкой и возвращаемся в комнаты, где для каждой на матрасе разложена одежда. И то, что предназначено мне, с натяжкой можно назвать платьем, потому что два куска ткани в сотню раз откровеннее, чем то, что вызвало негодование Льва перед поездкой в мужской клуб.

Лев…

В сотый раз прокручиваю слова Пахомовой, отказываясь верить в предательство мужчины. Ему не присущи жалость и сострадание, а совесть так и вовсе много лет назад перестала тревожить, и всё же не хочу признавать,