СМЕРШ - 1944. Книга 6 - Павел Барчук

— Принято, товарищ капитан. Старопортофранковская, тридцать восемь. Подвал во дворе. Все помню, — ответил Сидорчук.

Я спрыгнул следом за Карасем.

Дальше двинулись пешком, стараясь держаться поближе к стенам домов. До нужной арки оставалось метров двести.

— Соколов, — Карась притормозил у самого поворота. — Дверь у Лёвы железом обита. Финкой не возьмем. Стучаться придется.

— Знаю.

— Стучаться буду я. Три коротких, длинный, пауза, еще два коротких. Это сигнал известный, им по всему югу пользовались. Лёва не вор, но знать должен. Если не сообразит — значит, и на Артиста ему класть с высокой колокольни.

— Сообразит, — ответил я. — Барыга такого пошиба всегда неподалеку от блатных крутится.

— Поглядим. В любом случае, когда откроет, заходим оба сразу. Мой Лева, твой Боря. Главное, следи, где у этих братов-акробатов стволы. Барыга — это не вор, но и не дите малое. Да еще такой, как Лева.

Мы проскользнули в темный зев арки. Штукатурка действительно обвалилась — отметка Фимы оказалась точной. Прошли узким туннелем во внутренний двор, заросший бурьяном. Слева, в самой глубине, светилось небольшое окошко, прикрытое плотной занавеской. Над входом в подвал болталась голая лампочка, давно перегоревшая.

Спустились по каменным ступеням. Дверь и правда была серьезная — толстая доска, обитая по углам полосами железа. Изнутри тянуло запахом керосина и жареного лука.

Карась прислушался, кивнул сам себе. Потом легонько, костяшкой согнутого пальца, постучал по створке. Три коротких. Длинный. Пауза в полторы секунды. Еще два коротких.

Сначала было тихо, потом послышались приглушенные звуки — тихое шарканье ног, скрип половицы. Кто-то подошел к двери, но не вплотную.

— Кого там принесло? — голос звучал негромко, очень недовольно.

— Артист, — коротко ответил Карась. — Из Ростова. Слыхал за такого? Дело имеется. Люди сказали, только Лева Шнобель поможет.

Мишка высказался, но за дверью по-прежнему было тихо. Около минуты ничего не происходило. Лёва не дурак, он просчитывал все варианты, оценивал возможности подставы или ловушки, прикидывал, кому успел задолжать или у кого еще могут быть к нему вопросы. Решал, открыть или сделать вид, будто его нет. На громкое имя Карася барыга так сразу не повелся.

— Чем докажешь? — донеслось наконец из-за двери. — Я тоже могу назваться хуч папой Римским, что с того.

Карась негромко хохотнул. Привалился плечом к косяку, будто разговор шел не на пороге чужого подвала, а за игрой в покер.

— Лёва, что ты делаешь мне нервы на ровном месте? — голос капитана зазвучал совсем по-одесски, тягуче. — Спроси у Фимы. Я сегодня уже имел с ним беседу, мы пили его поганое вино и кушали ту дохлую барабульку. Он подтвердит, что Артист в городе. Только не беги к нему сейчас, бо я сам тебе скажу: Фима дюже тебя не любит. Чем ты успел насолить уважаемому человеку, Лёва? Но при том, когда Фима услышал, что мне нужен ушлый гражданин для одного крайне выгодного дела, посоветовал тебя. Иначе не пришел бы до твоей хаты.

Дверь все еще оставалась закрытой, но я физически почувствовал, как барыга мнется и сомневается.

— А еще, Лёва, — добавил Карась, — кому, кроме Артиста, известно, что в тридцать девятом, в катране у Фрола на Ришельевской, у одного приезжего фраера ушел золотой портсигар с витиеватым вензелем? И что этот портсигар Фрол с собой до самой стенки таскал. Ту историю видели своими глазами несколько человек. Так я тебе, если хочешь, нарисую вензеля с портсигара за две секунды.

Молчание стало более напряженным. Лёва явно прикидывал, мог ли кто-то посторонний знать такую мелочь.

— И до кучи, Лёва, — спокойно закончил Карась. — Открывай уже. Если я через минуту еще буду стоять у тебя под дверью — мне придется обидеться. А когда Артист обижается, это таки заметно по всей Одессе.

Не успел капитан договорить, как тяжелый засов с той стороны лязгнул и створка открылась. Не широко, буквально на ладошку. Цепочка тоже была на месте. В узкой щели появились длинный нос и прищуренный глаз.

— Артист… — повторил Лёва, разглядывая Карася. — За кем тут дело может быть в такой час?

Карась не стал отвечать. Просто резко, одним движением ударил плечом створку. Цепочка коротко тренькнула и лопнула. Дверь резко распахнулась, отбросив Лёву внутрь подвала. Мы с капитаном перешагнули порог.

— Тс-с-с, Лёва, — Карась поднес указательный палец к губам. — Соседям шум не делаем. Я по-хорошему пришел.

Шнобель поднялся на ноги, замер, настороженно разглядывая Мишку. Выглядел барыга вполне прилично — чистая рубаха, поверх жилетка, подтяжки. Даже в собственной норе старался соответствовать репутации серьезного человека.

Вернее, это так сам Лева думает, что у него репутация. Впрочем, если вспомнит разговор с Фимой, авторитет же сказал, что Леву запретили трогать «люди». Это значит, воры постановили не мешать барыге работать и не портить ему состояние организма за косяки. Значит, ворам Лева тоже выгоден.

В подвале было тесно. У дальней стены виднелась занавеска, отделявшая часть помещения. У окна стояла тумбочка с зеркалом. На стене висела пыльная литография — какой-то приморский пейзаж в треснутой раме. У печурки сохло развешанное белье. В углу горела керосинка под жестяным абажуром.

Очень скромно для барыги, который зарабатывает на золотишке. С другой стороны, Лёва не дурак, чтобы светить свое истинное финансовое положение. Если в 1944 году козырять богатством, можно очень быстро всего лишиться. Особенно в Одессе.

На топчане за занавеской кто-то завозился. Послышалось тяжелое дыхание, шорох одеяла.

— Лёва, хто там на ночь глядя? — раздался заспанный голос

— Сиди, Боря, — бросил Шнобель не оборачиваясь. — Це ко мне гости.

Карась прошел в центр комнаты, огляделся. Заметил единственный табурет, придвинул его к столу, опустился. Сделал он это так уверенно и по-хозяйски, словно вся убогая мебель вместе с подвалом принадлежала ему

Я остался у двери. Прислонился плечом к косяку, чтобы хорошо видеть и хозяина скромной жилплощади, и занавеску, за которой прячется Боря. Пока что моя роль не меняется. Я контролирую безопасность и даю Карасю возможность привести нас в нужное место.

Только Мишка примостил свой зад, из-за ширмы появился молодой парень, лет двадцати пяти, с крупной головой и покатыми плечами. В белой нижней рубахе и серых кальсонах. Он замер на месте, испуганно тараща глаза на Карасева. Видимо,