СМЕРШ - 1944. Книга 6 - Павел Барчук

Услышал тяжелые шаги на лестнице, поднял лысеющую голову. Сначала в его прищуренных глазах мелькнуло искреннее удивление. Потом морщинистое лицо скривилось, будто он разом проглотил лимон.

— Вэйзмир… — пробормотал Фима, откладывая вилку в сторону. — Вы знаете, молодые люди, я сегодня имел сон, шо у меня от ваших визитов таки начались проблемы со здоровьем. И знаете, шо ещё?

— Что? — глухо буркнул Карась, приближаясь к столу.

— В моих скромных апартаментах целый день толкутся незваные гости, будто я живу посреди Привоза. Артист, шо опять случилось на наши головы? Я вам не бесплатный ресторан при вокзале. Может, мне ещё накрахмаленную скатерть вам постелить и Сёму поставить на входе швейцаром в ливрее?

— Ты мне должен, — Карась сел на табурет напротив Фимы, не дожидаясь приглашения. — Отправил нас на поиски Яши, а потом твой человек убил его. Некрасиво получилось.

Я остался стоять возле двери. Прислонился плечом, перекрывая единственный выход. Сейчас первую скрипку будет играть бывший марвихер. Мое дело — следить, чтобы никто ему не помешал.

Фима окончательно отодвинул миску. Барабулька осталась дожидаться лучших времён. Он вытер руки о тряпку, лежащую рядом, взял из мятой пачки папиросу.

— Я слушаю тебя внимательно, Артист. Но имей в виду одну вещь. Второй раз за день ломиться в дом к уважаемому человеку — это таки не разговор по понятиям. Это кошачья серенада под чужим окном. А я уже не в том возрасте и не в том статусе, шобы петь с тобой дуэтом.

Любопытно, что Фима ни слова не сказал в ответ на Мишкину претензию по поводу Яши. А значит, так и есть. Хитрый вор использовал Карася, дабы найти Хромого, а потом замочил его. Не сам, конечно. Отправил за нами человечка.

— Я тоже не люблю все это хоровое пение, — усмехнулся Карась. — Просто поговорим и забудем о том, как некрасиво ты поступил.

— О чем ты хочешь поговорить? — Фима напрягся, но виду постарался не показать.

— Кто имеет общие дела с подполковником Журавлёвым из комендатуры?

В подвале мгновенно стало очень тихо. Так тихо, что я услышал, как шипит прогоревшая керосинка.

Вор замер с нераскуренной папиросой в руке, так и не донес её до тонких губ. Несколько долгих, тягучих секунд смотрел на Карася, не моргая. Его лицо превратилось в непроницаемую маску игрока в покер. Он медленно перевёл взгляд на меня, оценивая расстановку сил. Затем снова переключился на Мишку.

— И шо я сейчас слышу своими ушами? — голос авторитета звучал вкрадчиво, тягуче. — Ко мне в дом приходит вроде бы уважаемый человек и называет имя одного товарища в погонах, шоб он был здоров, к которому я, слава богу, не имею ни малейшего касательства?

— Я задал прямой вопрос. Жду прямой ответ, — Карась немного откинулся назад, отодвинул полу пиджака на тот случай, если придется быстро вытащить пистолет.

— Ой, как строго… Прямо мороз по коже. — Фима всё-таки чиркнул спичкой, прикурил. Затянулся, выпустил густую струю дыма. Посмотрел на Мишку сквозь сизую дымку. — Артист, я тебя уважаю. Но в моём доме за людей из военной комендатуры мы не базарим. И дела с ними не крутим от слова совсем.

— Понимаю. — кивнул Мишка. — А теперь послушай ты меня, Фима. Очень внимательно послушай. У меня свой интерес в Одессе. Тихий. И когда какой-то фраер устраивает на всю Одессу шум с мёртвыми патрулями, работать сложнее. Чем тише в городе, тем легче серьёзным людям дышать. Понимаешь?

Фима понимал. Это был аргумент на его языке.

— Хорошо, — он раздавил окурок прямо о стол. — Хорошо, Артист. Исключительно по старой памяти. И за то, шо ты не стал делать мне эту сцену с разорванной на груди рубашкой за Яшу.

Вор потянулся к бутылке с пойлом, плеснул себе в стакан, вытер губы тыльной стороной ладони. Нам не предложил, слава богу.

— Лёва Шнобель, — сказал Фима. — Лёва Шнобель крутит гешефт с Журавлёвым. Ещё с того дня, как Красная армия вошла в город. Подполковник золото имеет, про то уважаемые люди точно знают. Добрался как-то гнида вороватая до запасов румын. Шнобель это золото пристраивает. Не знаю деталей, потому шо мне не интересна ихняя кловунада, но сдается мне, Лева вывозит рыжье за некоторую благодарность. Десять цацек переправил, две забрал себе. А куда оно идет дальше — я вам не скажу, бо не знаю.

— Кто такой Шнобель? — спросил Карась. — Никогда не слышал за такого.

На лице у Фимы появилось выражение, словно он наступил в собачье дерьмо новым ботинком.

— Это тебе не вор, Артист. Это поц с гонором. Барыга, валютчик, шакалёнок при больших собаках. До войны на углу Преображенской чужие копейки считал. При румынах спелся с одним капитаном из жандармерии, стучал ему, за то имел жирный навар. Когда наши пришли — Шнобель прикопал капитанские подарки в подвал, напялил советский ватник и принёс заместителю коменданта букет фиалок. За того Журавлева многие люди говорят не сильно хорошо. Лева — хитрая падаль, понял, шо с того можно поиметь. Половина Одессы имеет зуб на Леву, но он ухитряется прислуживать и нашим, и вашим. Люди пока не дают разрешения убрать это дерьмо с наших улиц.

— Где живёт? — коротко поинтересовался Мишка.

— На Старопортофранковской, тридцать восемь. Подвал в самой глубине двора, со стороны Косвенной заходишь через арку с обвалившейся штукатуркой. Дверь железом обита, изнутри засов, шоб никто не беспокоил.

Карась медленно кивнул. Молча достал из кармана собственные папиросы, прикурил. На стол перед Фимой положил спичечный коробок. Я с интересом следил за тем, что делает капитан. Этот коробок не просто вещь. Это жест на воровском языке означает: услышан, принят, поверил. Спички — мелочь, но мелочь правильная.

— То была первая половина услуги, — спокойно сказал Карась. — Вторая. Кто из ближнего круга Шнобеля мог слить «Черной кошке» маршрут патруля, который положили этой ночью возле джутового завода? И только не строй мне глазки, что ты не знаешь о случившемся. Кстати, про «Кошку»… Люди знают, что в их городе появилась всякая шваль? Живет не по понятиям, создает проблемы. Не уважают тех, с кем должны считаться.

При упоминании банды Фима резко переменился в лице. Брови сошлись над переносицей, тонкие губы поджались, под глазами обозначились морщины глубже,