Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

Страх Сернера перед бесполезными словами направлен и на самого себя. В то же время он хотел бы сказать не меньше, чем, к примеру, Хюльзенбек в Neue Jugend, или, по крайней мере, не меньше, чем поместилось бы плотно набранным текстом на первых четырех полосах его журнала. Единственный выход – предельная лаконичность, над которой Сернер начинает одержимо работать. Кроме того, по крайней мере один из аргументов, которые он выдвигал против «новых», видится ему теперь сомнительным, а именно то, что отстаивать отсутствие собственной позиции само по себе является позицией. С этим обвинением дадаисты носятся с тех пор, как Балль и Хюльзенбек устроили в Берлине на своем совместном вечере в 1915 году оргию отрицания.

Теперь, в 1919-м, когда эти двое покинули Цюрих, Сернер может вернуться к тому аргументу и пестовать его в одиночку, что, правда, чревато саморазрушением. Сернер уплотняет сор языка в коварные сверкающие бриллианты испражнений, которыми он забрасывает публику в своем манифесте «Последняя расхлябанность». «Вокруг огненного шара носится ком нечистот, на котором продают шелковые чулки и ценятся работы Гогенов»:[376] так начинается текст, который после повторного открытия Сернера в 1970-х годах стал классикой элегантного нигилизма. По ходу текста, между дамскими чулками и работами Гогенов, кратко обозреваются и решительно отвергаются всевозможные взгляды на жизнь, отвращение к жалким отпрыскам этого общества уравновешивается удовольствием от их поношения. Но и это, так или иначе, определенная позиция, поэтому в основе манифеста лежит фантазия о самоуничтожении: «…перед тем, как заснуть, фигурируешь себе с отчетливостью психического конечного состояния самоубийцы, который хочет пулей вбить себе, наконец, чувство самоуверенности»[377]. Однако этот слишком героический жест не может оставаться неизменным: его можно совершить только после того, как публично умрешь, после того, как окончательно опозоришься, съежишься от стыда.

В своей «Критике цинического разума» Слотердейк нашел убедительные слова для описания позиции Сернера, этого «растормаживания определенной тенденции к суициду»: «Там, где всё содержательное уже в счет не идет, остается только миг отчаянной напряженности, самосознание самоубийцы, которое уже „прошло через всё“. Экзистенция как бытие-к-смерти»[378]. В блистательной спрессованности Сернера Слотердейк видит как «вдохновляющее единство» с экзистенциальной онтологией Хайдеггера, так и «некую незримую линию, связывающую воедино всю культуру ненависти в нашем столетии – от Дада до движения панков и некрофильных автоматоподобных жестов „новой волны“»[379]. Действительно, холодный романтизм Сернера даже предлагает модель для «величественных поз – против внутренней опустошенности», которые позже будут имитировать нацисты.

Итак, на вечеринке в Купеческом зале Сернер появляется на сцене «в полосатых брюках и безупречно начищенном пиджаке, на нем серый галстук, словно он вырядился на помолвку»[380]. Он преподносит безголовому манекену букет искусственных цветов, садится спиной к публике и начинает «раскрепощаться». К этому моменту публика уже на взводе, потому что жаждет этого состояния, а представление слишком ему способствует. Теперь же, с сернеровскими «бриллиантами испражнений», она приходит в сознание, как описывает Ханс Рихтер, и ревет, и бушует. Шум и гвалт, оглушительный успех.

Так говорил Тцаратустра

В январские дни 1920 года на бульваре Эмиль-Ожье в Париже, в квартире Жермен Эверлинг, новой подруги Пикабиа, весьма оживленно. В вечер, когда только познакомившиеся Пикабиа и Бретон затевают жаркую дискуссию в ее спальне, у Эверлинг начинаются схватки, что заставляет Бретона ретироваться. Несколько дней спустя, когда акушерка, еще не знавшая, кто отец ребенка, приходит справиться, как дела, она видит из окна броскую машину Пикабиа, что побуждает ее немного посплетничать с хозяйкой дома. Ведь она акушерка жены Пикабиа, которая родила всего несколько месяцев назад, и представьте себе: он даже дома не живет; всё указывает на то, что у него есть любовница, которая от него беременна… Тут кто-то звонит в дверь и ни в какую не желает отложить визит, невзирая на уговоры горничной, всячески намекающей ему, что госпожа еще не оправилась после родов. Кроме того, его французский так себе, так что не совсем понятно, что ему нужно. Молодой человек входит, «черно-белый, как гравюры его друга Ханса Арпа», пишет Эверлинг, вспоминая эту сцену: «Он был невысок и слегка сутул, размахивал короткими руками, на которых болтались пухлые, но явно чувствительные кисти. Его кожа была восковой, как свеча, а беспокойные близорукие глаза за пенсне, казалось, искали, на чем остановить взгляд. Он на мгновение замешкался в дверях, и, казалось, больше всего его смущало собственное присутствие здесь, смущение, подчеркивающее беспокойную сторону его характера. Он без конца машинально откидывал длинную прядь черных волос со лба и сказал наконец с сильным славянским акцентом: „Мне неловко беспокоить вас, мадам, но я не знаю, куда поставить свои сумки“»[381]. Приглашение Пикабиа навестить его в Париже Тристан Тцара принял лишь год спустя.

Тот факт, что его приезд оказался некстати, что свободной комнаты не было, дадаиста не остановил. Тцара распаковал свои нехитрые пожитки – несколько туалетных принадлежностей, кипу бумаги и, конечно, пишущую машинку, – салон Эверлинг, обставленный в стиле Людовика XV, превратился, таким образом, в головной офис дадаиста.

Фатагагадада

Арп тоже покидает Цюрих. Дадаист Рене Госинни, человек, близкий по духу Арпу, однажды описал, что происходит, когда два мудрых друида одновременно получают травму головы (скажем, от брошенного в голову камня). В этом состоянии они теряют связь с «нормальным» миром, вся мудрость, кажется, куда-то испаряется и они говорят спутанно и невнятно. Но между собой они прекрасно понимают друг друга, более того, наслаждаются этим своим помешательством, своей тарабарщиной, своими причудливыми откровениями. Ханс Рихтер сформулировал это так: «Во многом они говорили на одном языке – то был вид высокоразвитых идиом шизофрении, немецкий язык, вынутый из всех традиций, из которого они извлекали многоцветные, никогда не предполагаемые и никогда не слыханные ритмы, ассоциации и формы, а через них и новые мысли, переживания, ощущения»[382].

Узнав во время своей поездки в Мюнхен в 1919 году от Хеннингс и Балля о местонахождении Арпа в Швейцарии, Макс Эрнст связался с ним. Они не общались с отъезда Эрнста в Париж в начале войны. Арп ответил письмом: «Дорогой Макс, / Не скатывайся с катушки, / Иначе твоя кирпичная нить порвется, / А ветер выклюет / Пламя из твоей головы, / И черная морская звезда / Вылетит из твоих трубок, / И