Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

не является завсегдатаем борделей, поначалу ему придется пережить неловкие моменты: даже обратиться с подобным вопросом – уже нелегкая задача, а потом еще и дожидаться ответа… «Зеленые слоны твоей чувствительности / Дрожат каждый на своем телеграфном столбе / Все четыре ноги прибиты вместе», – говорится в лирическом драмолете Тцара. Это, конечно, никоим образом не описание каких-либо внутренних процессов. Именно недадаистское в этих строках позволяет проследить завязку рассказа, которая тоже выбалтывается. Но эти строки дают представление об одном из возможных способов, которыми создается напряженная сюжетная линия, прежде чем она будет намеренно разрушена. И в этом также заключается решающее отличие от якобы легко поддающегося имитации создания бессмыслицы – именно в том, что делает любую имитацию, не подвергшуюся разрушительному напряжению, такой невыносимой.

Язык тела

После выступления в доме Гильдии Майзен Тцара переживает нервный срыв. Тем не менее из замка-отеля на Люцернском озере, где он восстанавливает силы, он продолжает вести переписку, постоянно ища единомышленников и авторов для новых выпусков журнала Dada. Он пишет издателю журнала 391. Письмо доходит до адресата – Пикабиа, находящегося в отеле-санатории в Бекс-ле-Бен, где он тоже отдыхает после нервного срыва – из-за него-то он и приехал в Лозанну в начале 1918 года к доктору Брунншвайлеру. Они договариваются о сотрудничестве, Тцара, в свою очередь, обеспечивает Пикабиа более подробными сведениями о снятии его картин с показа в Салоне Вольфсберг[357] еще до открытия выставки, что скорее позабавило Пикабиа, чем разозлило.

Было бы всё же нелепо, если бы их личная встреча так и не состоялась. Пикабиа в Женеве, затем едет в Бегнинс, возвращается в Лозанну. Тцара, вернувшись в Цюрих осенью 1918 года, не может покинуть город: он занят спешным завершением работы над третьим номером Dada, выход которого постоянно откладывается. И, наконец, есть Юлиус Хойбергер, типограф, который отпечатал почти все дадаистские сочинения в Цюрихе, а сейчас заключен под стражу, кстати не в первый раз: за несколько дней до забастовки, приуроченной к годовщине Октябрьской революции в России, он «нарушил военные законы». Двадцать второго января 1919 года Пикабиа наконец добирается до Цюриха. Арп и Тцара навещают его в гостиничном номере. Он совершенно другой человек, нежели Арп, скорее берсерк, чем инопланетянин, но Арп сразу же подмечает, что Пикабиа наделен той же яростью упоения творчеством, что и он.

Пикабиа, как и Арп, создает образы разрастающейся флоры, только из деталей машин. Арп вспоминает, что, когда они пришли к нему, Пикабиа разбирал будильник. Ненадолго прервавшись для приветствия, он немедленно вернулся к работе: «…он отмечал на белом листе бумаги отпечатки шестеренок, пружин, стрелок и других загадочных деталей. Под стать ревностному служащему почтамта он переносил отпечатки этих деталей штемпельной подушечкой на бумагу, соединял их линиями и писал слова и предложения в разных местах рисунка, содержание которого выглядело до странного далеким от нашего глупого механизированного мира. Он создавал антимеханические машины. В то время он был одержим колесами, винтами, двигателями, цилиндрами, электрическими проводами» [358]. Пикабиа и Тцара прекрасно поладили. Они разговаривали, играли в шахматы и планировали массу всего, включая издание восьмого номера 391, в который войдут в том числе тексты, написанные ими вместе в Цюрихе с использованием техники письма, которую они позже назовут «автоматической».

Язык производится телом, письмо и речь – процессы физические, и путь к ним через разум – окольный путь, на котором подстерегают идеологизация, потеря силы и рационализация. Важно снова выйти на прямой путь, минуя размышление. Стихи создаются во рту, пишет Тцара. В Café de la Terrasse Сернер, Тцара и Арп однажды вместе сочинили на ходу и исполнили стихотворение «Гипербола парикмахера-крокодила и трости». Арп пишет: «Автоматическая поэзия рождается непосредственно в кишечнике поэта или других органах, накопивших полезные запасы. Ему не должны мешать ни „Почтальон из Лонжюмо“[359], ни гекзаметр, ни грамматика, ни эстетика, ни Будда, ни шестая заповедь. Поэт может делать всё что угодно – кукарекать, проклинать, вздыхать, заикаться или петь йодлем[360]. Его стихи подобны самой природе. Пустяки, которые кажутся всем такими ничтожными, для него так же ценны, как и возвышенная риторика, ибо в природе частица так же прекрасна и важна, как звезда, и только люди бесцеремонно притязают на то, чтобы определять, что красиво, а что безобразно» [361].

Техника автоматического письма – это устранение руки художника, только в медиуме языка.

Когда через три недели Пикабиа возвращается в Париж, ни одно из его писем к Тцара не обходится без искренней просьбы приехать наконец в Париж: шахматная партия, разговор могли бы хотя бы отвлечь его от невыносимой усталости и приступов неврастении.

Общение с Пикабиа подстегнуло Тцара к воплощению очередной дадаистской выходки. Другие люди, пишет он, передвигаются ото дня ко дню, от идеи к идее, а у него появилась новая идея: еще одна грандиозная дадаистская вечеринка. Она превзойдет по своим масштабам все предыдущие, станет non plus ultra[362], лучше всего ее провести в Купеческом зале (Saal zur Kaufleuten) – вместимостью в тысячу человек, он был одним из крупнейших залов в Цюрихе.

Программа этой вечеринки отчасти включает проверенное временем: в ней примет участие Ханс Хойссер, швейцарский композитор, которому был посвящен целый вечер в эпоху «Кабаре Вольтер»; Сюзанна Перротте снова исполнит произведения Сати и Шёнберга, кстати те самые пьесы для фортепиано, которые, среди прочего, побудили Кандинского познакомиться с композитором. Стихи Кандинского, а также «Фантастические молитвы» отсутствующего Хюльзенбека прочитает Кэте Вульфф, Арп почитает отрывки из своего поэтического сборника «Облачный насос» («Die Wolkenpumpe»). И какой же дадаистский вечер без порядочного зрелища, то есть симультанного, с участием массы людей (на этот раз двадцати)! Затем – очередь второго поколения дадаистов. Викинг Эггелинг расскажет о теме всей своей жизни – чистой линии как элементе будущей живописи. Его друг Ханс Рихтер сменит медиум искусства и попробует силы в еще одном манифесте Дада. Всё интересно и захватывающе, но вечеринка превращается в то, чего все и ожидали, – в хаос – благодаря еще одному новичку – Вальтеру Сернеру.

Упражнения на расхлябанность

Рождаешься поэтом-дадаистом, а потом терпеливо ждешь возможности выступить на дадаистской сцене? Нет, происходит иначе. Тут требуется регулярная практика, и лучший способ – практиковать дадаизм вместе.

Например, в конце долгого дня в Café Größenwahn. Когда все открытия представлены и развенчаны, художественные свершения утоплены в злонамеренных остротах, любовные похождения обжеваны и каждый вошел в свою привычную роль, когда о рабочей