Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

бумаге, письмом. Арпу, инопланетянину, это несложно. Его поэтическая техника та же, что и при создании визуальных образов. Рука художника упраздняется: языковые творения Арпа так напирают, что создатель любезно отступает. Его идеал – создание произведений без всякого участия создателя. Таким образом, название первого сборника стихов Арпа – «Облачный насос» – носит программный характер. «Насос» Арпа – радикальнее, чем картина Пикабиа «Дочь, рожденная без матери», – выкачивает облака снов из себя самого: «…и заострить пламя и туфлю птицы которую подозвали и танец на стеклянных канатах а не вокруг выпуклости земли должны зажечь глаза черными ведрами носами драконами дорожными указателями столбами и лестницами на перьевом горбу». Просто как пример. Арпу это нетворчество удается, как почти всё прочее, с невероятной легкостью. Он уже практиковал случайность в своем изобразительном искусстве и в поэзии действует так же: собранные из газет и книг обрывки слов и предложений компонуются вместе.

Подрыв неотъемлемого для языковой системы производства смыслов – звучит заманчиво. Ведь что, казалось бы, проще? Дюшан как-то продемонстрировал, сколько усилий требуется, чтобы лишить подобные языковые конструкции осмысленности. В двух открытках, отправленных Аренсбергу, он старательно заменил каждое слово, которое имело смысл в построенном им предложении, на слово, которое смысла уже не имело, но грамматически всё еще было уместно[387].

Арпу легко дается создание одной за другой подобных языковых индифферентностей, и всё же в его стихах неустраним оттенок меланхолии. «Горе наш добрый каспер мертв», – начинается стихотворение «Яички ласточки», а затем следуют трогательные сетования: кто же теперь будет делать всё, что делал для нас «каспер» (кто, например, «понесет теперь в косичке горящее знамя»[388]), почему суждено было тебе умереть («зачем ты стал звездою или цепочкой струй на жарком смерче») и как скверно то, что ждет теперь нас после твоей смерти («ныне высыхают наши подошвы и наши макушки и феи лежат / полуобугленными на погребальном костре»[389]).

Происходящее на уровне сюжета выплескивается на поверхность повествования: говорящий или пишущий как инстанция, определяющая, какое из смыслообразующих различий реализуется в речевом акте или акте письма, отступает. И чем меньше отбирается, тем больше из всего богатства языкового материала выносится на поверхность. Смерть автора ведет к обогащению языка. Луи Арагон делает из этого соответствующий вывод и пишет стихотворение «Суицид», в котором перечисляются мельчайшие элементы языка – алфавит.

Три мушкетера

Трое молодых людей в Париже – дружелюбный и чувствительный Луи Арагон, нервный, раздражительный, но вместе с тем грациозный Филипп Супо и строгий, кажущийся авторитарным Андре Бретон – намерены восстать против своих литературных учителей, они хотят создать новую форму литературы в духе великих аутсайдеров, таких как Альфред Жарри, Рембо, Лотреамон или Жак Вашé.

Они долго подбирают название для своего будущего журнала и, отбросив множество версий, называют его Littérature. Разумеется, в ироническом смысле, отсылая к заключительной строке стихотворения Верлена «Поэтическое искусство», с выраженным в ней пренебрежением: «Всё прочее – литература». Но эта ирония распознается не сразу. В самом деле, первый номер – пока лишь как бы холодный запуск проекта: «Tabula Rasa. Я всё смёл. Всё готово. Я облекаюсь в наготу на этой девственной земле под этим небом, что предстоит заселить заново»[390]. Но этот текст принадлежит Андре Жиду, среди авторов номера также Поль Валери, Макс Жакоб, Блез Сандрар, Андре Сальмон – впечатляющая когорта влиятельных фигур современной французской литературы. Революция или даже смена поколений обычно свершается иначе.

И всё же эти трое делают немало для того, чтобы встряхнуть литературный истеблишмент и обрести собственный голос. Ответы на опрос «Почему вы пишете?» они публикуют, ранжируя их по степени сформулированной в них малозначительности творчества. А осенью 1919 года публикуют в своем журнале «Магнитные поля», первые эксперименты Супо и Бретона с многообещающей техникой автоматического письма. Постоянно ища способы придать новые импульсы парижской литературной сцене, в начале 1920 года они загораются идеей проводить регулярные дневные представления, литературные утренники. И тут внезапная весть: Тристан Тцара в городе! Тот самый Тцара, что ошарашил всех своим манифестом в третьем номере Dada: Бретон, например, обнаружил в нем все нигилистические, дендистские, разрушающие язык черты своего недавно умершего друга Жака Вашé.

«Вашé достиг мастерства в искусстве „придавать всему ничтожное значение“»[391], – пишет Бретон, мифологизируя покойного. Написано Вашé было немного, и Бретон публикует лишь несколько писем, которые приобретут среди поздних сюрреалистов поистине культовый статус. Вероятно, все помнили наизусть его лаконичные фразы о полном безразличии к себе в послевоенной жизни: «Я буду охотником где-то в Америке, вором, исследователем, шахтером или землемером – бар в Аризоне (виски, джин и коктейли?), прекрасные леса, пригодные для вырубки, и эти, знаете, красивые бриджи для верховой езды, и автоматический карабин в руке, – гладковыбритым и с такими красивыми одинокими руками. Закончится всё это пожаром, уверяю вас, или в салуне, после того как я разбогатею… Well»[392]. Искусство Вашé состояло в жестах отказа, о которых распространялся Бретон: «Я мечтаю о хороших, довольно резких эксцентрических выходках или о хорошей забавной афере ценой множества человеческих жизней, и всё это – в легком облегающем спортивном костюме; видите эти красивые открытые туфли гранатового цвета?»[393] По словам Бретона, самой успешной аферой Вашé стала его собственная смерть: самоубийство от передозировки, в которое он втянул еще и двух товарищей.

Итак, мушкетеры в чрезвычайном волнении направляются в гостиную Эверлинг: сможет ли Тцара стать достойной заменой Вашé? Удастся ли ему подбавить жару в культурные и языковые затеи Парижа?

Ноль. Нада

Слово «дада» – превосходная находка. Оно лишено значения. Оно раскрепощает. Для таких художников, как Арп, Янко или Эрнст, это дар, обретение творческой свободы. Они не собираются теоретизировать, придавая этому слову значение некоего освобождающего начала – абсолютного ноля или чего-то подобного. Речь идет о возведении скромного убежища, внутри которого они будут освобождены от любых мотивировок, коллективных обязательств или манифестов, объясняющих: то, что я сейчас делаю, – это футуризм, экспрессионизм или кубизм? Это совершенно неважно. Твое художественное произведение задается вопросами, которыми задаются чужие произведения и которыми занято твое собственное эстетическое восприятие. Клэр Голль пишет о цюрихском периоде: «А слово „дадаизм“? Иногда кто-то издавал этот возглас. Он означал скорее „Тсс, тише!“, нежели какую-то идеологию или художественную школу. Когда Арп говорил: „Я – дада“, он имел в виду „Мне наплевать“ или „Оставьте меня в покое, я не собираюсь ничего объяснять“»[394]. Самое важное в дада то, что оно совершенно неважно. Это