От перестройки до Путина. Третья русская смута - Александр Георгиевич Мосякин

книгой о нем – Шеварднадзе находился под колпаком Вашингтона. А под его крылом трудился Андрей Козырев, по словам Тэлбота, «карьерный советский дипломат», специалист по контролю над вооружениями в ООН, которого Тэлбот хорошо знал с середины 1980-х годов и воспринимал «как представителя нового поколения советских дипломатов, который внешним обликом и мышлением походил на своих западных коллег». Но у Козырева была мечта.

Вот что пишет Тэлбот о скрытых пружинах его поведения: «Даже работая на вторых ролях в советском МИДе, он тяготел к собственному осмыслению ситуации. Не имея возможности открыто заявить об этом, он находил способ дать понять это своим иностранным собеседникам – гримасой, улыбкой, фигурой умолчания. Эти качества влекли его к новой роли на международных дипломатических подмостках. Но вторые роли, на которых Козырев обретался, не давали, и более того – не предвещали в обозримом будущем вожделенного простора».

Вожделенный простор «карьерный дипломат» Козырев мог получить, лишь став министром иностранных дел независимого государства. А стать им он мог, лишь развалив Советский Союз. Поэтому не случайно Шеварднадзе двигал Козырева на ключевой в России министерский пост, заняв который, Козырев и другие «карьерные демократы» стали подбивать Ельцина и лидеров национально-демократических и националистических движений в союзных республиках к «полюбовному» роспуску СССР. Закулисным режиссером спектакля в последнем акте был Вашингтон, который, как признает Тэлбот, давно видел в Козыреве своего человека.

«Без вас мы кончены»

И вот 14 декабря 1992 года Андрей Козырев вышел на трибуну Стокгольмской конференции и на правах полномочного представителя демократической России, взявшей курс на реформы и сближение с Западом, произнес речь, которая, вопреки всем ожиданиям, прозвучала как декларация новой холодной войны. После афронта, который потерпел Ельцин в Верховном Совете, минуло лишь три дня. Политики и политологи только начали осмыслять этот драматический эпизод, и резкого поворота во внешней политике России не предугадывал никто. И вдруг министр иностранных дел ельцинской России, провозгласившей своими приоритетами свободу, демократию и сближение с Западом, объявил, что отныне приоритетом его правительства и страны будет всемерная защита своих национальных интересов от посягательств Запада. Более того, Козырев обратился в зал к изумленным министрам иностранных дел СНГ с призывом объединиться вокруг России, способной постоять за себя и своих друзей.

В сущности, нет ничего странного в том, что шеф российской дипломатии заявил, что его страна будет проводить политику, учитывающую свои национальные интересы, а не интересы заокеанского дядюшки. Это святая обязанность главы любого дипломатического ведомства. Но в Вашингтоне Козырева считали марионеткой, а возглавляемый им российский МИД – чем-то вроде отдела Госдепартамента США, и потому выступление Козырева на Стокгольмской конференции вызвало у западных политиков шок.

В течение получаса в зале царило смятение, умноженное суетой репортеров, бросившихся к телефонам, чтобы передать в редакции ошеломляющую весть: Россия возвращается к политике и принципам холодной войны! Кто-то не поддался всеобщему замешательству и стал склоняться к мысли, что речь Козырева была провокацией, а сам он – обманщик и самозванец, никем на такие заявления не уполномоченный. Лоуренс Иглбергер – последний госсекретарь в администрации Джорджа Буша-старшего, сменивший на этом посту Джеймса Бейкера, отвел Козырева в сторону и потребовал объяснений. И российский министр, явно растерянный и оробевший, пояснил госсекретарю США, что его речь – это ораторский прием, целью которого было наглядно показать всему миру, что может произойти в России, если там верх возьмут сторонники жесткой линии – противники Ельцина.

Чуть позже Козырев откровенно признался Дэнису Россу – помощнику Дж. Бейкера по российским делам, что его спич был в первую очередь адресован новому президенту США Биллу Клинтону, которому в январе предстояло сменить Джорджа Буша в Белом доме. В те дни Ельцин, крайне нуждавшийся в поддержке Америки, просил Клинтона как можно скорее встретиться с ним, а так как согласия на это президент России не получил, то надо было показать новому хозяину Белого дома, какая Россия его ждет, если он не поддержит Ельцина и тот не устоит. А в конце кулуарной беседы Козырев изрек: «Без участия американцев и без американской помощи на высшем уровне, мы (ельцинский режим. – А.М.) – кончены».

То есть стокгольмский демарш Козырева был тщательно спланированной акцией Кремля – криком души, обращенным к новому руководству США. И в Вашингтоне поняли, что ельцинский режим отчаянно нуждается в поддержке Америки и ради сохранения своей власти Ельцин и его окружение пойдут на любые уловки и уступки, даже противоречащие интересам России. А это требовало выработки соответствующей стратегии.

Императив Никсона

Еще до официального вступления в должность Билл Клинтон провел совещание ключевых сотрудников своей администрации по внешнеполитическим вопросам, где подвел итоги работы предыдущей администрации и наметил планы на будущее по части российских дел. «В данный момент главное – это не конец коммунизма и не конец холодной войны – это уже в прошлом, с этим покончено, – сказал Клинтон. – Пришло время начинать новое и ему надо дать нужную начинку. Как сделать, что сделать, как держаться правильного направления – вот задача, которую надо решать».

17 декабря 1992 года Клинтон, встревоженный «невероятной кутерьмой в России», позвонил Тэлботу и сказал. «Если ситуация полностью выйдет из-под контроля, то можно ожидать сотен тысяч и миллионов беженцев, которые хлынут из России на Запад. Кроме того, Россия, в которой может быть сметен Ельцин, это наверняка возвращение к политике конфронтации со всем миром». А в клинтоновской программе значились совсем иные приоритеты. «Стало быть, – заключил Клинтон, – главная наша забота и первое, на чем следует сосредоточиться – это отвращение грозящей России опасности». Так идея спасения ельцинского режима засела в клинтоновской голове, что полностью отвечало чаяниям хозяина Кремля и его окружения.

Но сделать это было непросто. Тэлбот беспощаден к Ельцину. Он считает, что время его правления было во многом потеряно для России, потому что в первый президентский срок Ельцин думал о переизбрании, а во второй – о преемнике, который бы не отдал его под суд. Тэлбот проводит параллель между временем правления Ельцина и Смутным временем начала XVII века, когда страна была до основания разорена, а в Кремле хозяйничали иноземцы, норовившие себе во благо воспользоваться бедами России. Беды, обрушившиеся на постсоветскую Россию, были усугублены, по мнению Тэлбота, личными качествами первого российского президента – «его спонтанными, порой сумасбродными акциями, запоями, тщеславием, неконтролируемой раздражительностью, физическими недугами и приступами депрессии».

Работать с таким политическим партнером – задача нелегкая. Поэтому, интуитивно чувствуя простодушную прямоту Ельцина, Клинтон решил сразу взять быка за рога и после инаугурации