Маньчжурский гамбит. Книга шестая. - Павел Барчук

— Выдвигаемся в четыре часа. Жди. Только не усни смотри. Уедем без тебя.

Го развернулся и пошёл обратно к саням. Двое сопровождающих двинулись следом. Молодой оглянулся через плечо шага через три, но уже без прежнего запала.

Я забрался на передок, разобрал вожжи, сунул руки в рукава.

Кобыла вздохнула и переступила на месте. Она вообще не понимала, какого чёрта от неё чего-то хотят, когда того и гляди явится лошадиная смерть и заберёт её в лошадиный рай.

Впереди, в темноте, кто-то с хрустом обламывал лёд с полозьев.

Тронулись ровно в четыре.

Го проехал вдоль саней, что-то крикнул, и обоз пошёл — гуськом, в затылок, с промежутком шагов в двадцать. Мои шли последними. Впереди покачивался тёмный горб чужих мешков, и больше в мире не было ничего.

Дорога заняла часа два, не меньше.

Ветер тянул с реки, ровный и злой, лез под тулуп, находил каждую дырку. Пальцы даже в рукавицах, коими меня снабдила Шаховская, онемели через полчаса. Потом, правда, отпустило. Надеюсь, не отнялись окончательно.

Особенно порадовала кобыла. Она топала сама, за чужим хвостом, и вожжи ей были нужны примерно как мне вторая пара валенок. Хотя сравнение, пожалуй, не особо подходящее. Я бы от второй пары не отказался.

Зато времени на подумать вышло с избытком.

От нечего делать я принялся перебирать предстоящий разговор с семёновцами. Попытался представить, как войду в их барак, что скажу первым, как спрошу про генерала Арсеньева. Прогнал в голове приблизительную схему шпального двора, описанную Корфом, и возможные расхождения с ней. Потом заново принялся выстраивать в голове беседу. В какой-то момент поймал себя на том, что пошёл уже на третий круг, и заставил себя прекратить. Это уже не подготовка, а какой-то невроз.

Мост прошли в темноте.

Над головой чёрными решётчатыми арками потянулись фермы — стальные пролёты, склёпанные из уголка и полосы, каждый саженей по двадцать пять. Днём эта громадина смотрится красиво, а ночью от неё остаётся только рисунок из железных треугольников на чуть менее чёрном небе да редкие заклёпки, поймавшие свет от чужой керосинки.

Мост тут общий. Посередине, по всей длине, уложен железнодорожный путь — тот самый, по которому идут составы КВЖД, от станции Маньчжурия до самого Владивостока. А по бокам от рельсов пущены дощатые настилы для гужевого проезда. Узкие, в одну повозку, с хлипкими перилами. Именно по такому настилу мы сейчас и ползли.

Придумано, надо признать, экономно. Строить два моста через Сунгари никто не собирался, вот и совместили. Только вот кто ездит по этим доскам, всякий раз оказывается в нескольких саженях от проходящего паровоза, и деваться ему некуда.

В этом мы очень скоро убедились. Впереди по путям, навстречу обозу, потянул товарный

Сначала выплыл жёлтый огонёк паровозного фонаря, мутный и тусклый, потом навалился звук. Металл загудел низко и длинно, будто кто-то провёл смычком по гигантской струне. Гул растёкся над рекой, отразился от берега и ушёл куда-то в поле.

Кобыла прижала уши, но шага не сбавила. Решила, чего уж там, раз в сани запрягли, никакой паровоз теперь не страшен.

Полозья пошли ровнее, снизу, из-подо льда, потянуло речным холодом. А ещё через минуту мост кончился, и мы съехали на берег.

Вскоре началось то самое мёртвое место. Ни огонька, ни собаки. Один раз слева мелькнул силуэт водокачки, и всё.

А потом я почуял креозот.

Сначала слабо, на грани. Затем плотнее, гуще — тяжёлый смоляной дух, от которого щиплет в носу. Значит, мы уже близко.

Впереди из черноты выплыли два фонаря и забор шпального двора.

Обоз встал.

Ворота оказались куда основательнее, чем я думал. Створки высокие, обитые полосой, с калиткой сбоку. Рядом — караулка с окошком, из трубы валит дым. У калитки стояли трое.

Двое солдат с винтовками за спиной остались на месте, а к головным саням вышел третий. Унтер, судя по петлицам. За время пребывания в теле князя Арсеньева, благодаря Тимохе, я и в таком начал разбираться. Маленький, аккуратный, в шинели, застёгнутой на все крючки.

Вёл японец себя ровно как и говорил Корф. Никакой инициативы, никакого интереса. Просто подошёл проверить, что написано в бумаге, с тем, что видит своими глазами.

Го слез с саней и подал наряд.

Унтер развернул лист, подсветил фонарём, повёл пальцем по строчкам. Медленно. Один из солдат тем временем пошёл вдоль обоза, считая сани. Дошёл до моих, потоптался, вернулся. Что-то сказал унтеру. Тот оторвался от бумаг, поднял голову и заговорил. Что примечательно, по-русски.

Оно и понятно. Японец китайской грамоты не знает, Го японской тем более, а вот русский в Харбине — язык, на котором объясняются все. Хоть китаец с японцем, хоть татарин с греком. Двадцать лет город строили русские, все на этом языке торговались, нанимались и ругались.

— Сунь где? — спросил японец.

— Дома, — ответил Го.

— Почему дома?

— Хворает.

Унтер нахмурился, подозрительно прищурился, а потом заявил:

— Третьего дня был здоров. Возил мешки на товарную, я его там видел.

Ах ты ж зараза. Вот тебе и деревянная японская служба без всякой инициативы. Барон говорил, эти ребята сверяют бумагу с людьми, ни во что не лезут. Так они и не лезут. Просто времена нынче такие, что всем везде мерещится подстава. Унтер этого Суня сто раз уже с обозом пропускал, а тут вдруг Суня заменили на какого-то Иванова. Сомнительно выглядит для японца.

Го начал объяснять. Быстро, бойко, размахивая рукой. Про Хуана, про подрядчика, про то, что вписано честь по чести и оттиск стоит.

Японец слушал с абсолютно пустым лицом.

Я тем временем сидел на своём передке и лихорадочно соображал.

Ситуация вырисовывалась поганая. Тут ведь дело не в бумаге и уж точно не во мне лично. Унтер второй месяц пропускает через эти ворота одних и тех же девятерых китайцев. Он их знает в лицо, знает по именам, и в его аккуратной служивой башке они лежат ровными рядами, как патроны в подсумке. А сегодня один патрон другого калибра.

Спорить с японцем бессмысленно, договариваться бесполезно и даже чревато последствиями. Он не берёт взяток, не идёт навстречу и не входит в положение. Ему поставили забор, дали список, и всё, что не совпадает со списком, для него не существует.

— Хуан пусть пишет что хочет, — сказал унтер наконец. — Я Суня знаю. Иванова не знаю. Иванов разворачивает и едет обратно.

Го дёрнул щекой и оглянулся на меня.