Маньчжурский гамбит. Книга шестая. - Павел Барчук

Я перестал дёргать, начал тянуть. Кобыла обиделась и встала.

— Так а чего вы её давите? Отпустите! — командовал возница.

— Ты же сказал тянуть.

— Тянуть, а не давить! Это ж разные вещи!

Для Ерёмы, может, и разные, а по мне, что тянуть, что давить конкретно в данном случае выглядит одинаково.

Ещё через полчаса дело пошло. Я перестал воевать с вожжами, перестал думать про кобылу, и сани просто поехали. Лошадь почувствовала мою уверенность и тоже перестала выпендриваться.

— Годится, — вынес вердикт Ерёма, когда мы возвращались к воротам. — На дороге ровно пойдёте, а больше вам и не надо. Токма на поворотах помните — сани за лошадью не поспевают.

— Запомню.

Во дворе нас ждал Тимофей. Сидел на брёвнах в тулупе, а рядом торчал Гастон, который, судя по всему, только что закончил ему пересказывать события нашей разведки.

Я слез с облучка, размял пальцы. Ладони после вожжей горели, и это было даже неплохо. Завтра буду выглядеть куда убедительнее.

Дел оставалось выше крыши.

Во-первых — серебро.

Везти его надо так, чтобы ни один японец на воротах не нашёл, даже если полезет руками. Просто кинуть мешочек под сено — глупость. Скажу Осееву — выпилит в передке гнездо, аккурат под размер. Заложит, забьёт клином, сверху пришлёпнет грязью и снегом. Сани и без того битые, латаные, никто не обратит внимания.

Иены спрячу в подкладку тулупа. Завтра они мне нужны не меньше серебра.

Во-вторых, гаолян. Повезу его. Зерно у нас своё имеется, покупать даже не пришлось. Бессонов гонит из него брагу, на складе запас, которого хватило бы ещё на две колонны. Отсыплем мешков десять — вот и груз.

В-третьих, одежда. Тулуп, шапка, валенки, рукавицы. Всё чужое, ношеное, убогое. Это надо решать с Шаховской. Надеюсь, у неё не только приличные вещи имеются.

И последнее — Корф.

Барону надо рассказать всё и оставить указания на тот случай, если не вернусь.

И только одно я решил окончательно, сразу и без сомнений. Про приглашение губернатора Манью не скажу.

Приём в субботу, а до субботы ещё дожить надо.

Глава 18

На товарную станцию я приехал в начале четвёртого.

Темень стояла такая, что дорогу различал больше на ощупь и наугад, чем глазами. Электрического освещения тут нет и не было отродясь. Светил только один керосиновый фонарь над воротами склада, да и тот еле теплился.

Место, где собирается обоз, мне указал Чжао.

Ответ от него пришёл вчера ближе к вечеру, с китайским мальчишкой лет двенадцати. Пацан вручил караульным сложенную вчетверо бумажку, дождался, пока Макар отдаст её мне в руки, потом развернулся и утопал в темноту. От денег отказался.

В записке было три строчки без обращения и без подписи.

«Хуан вписал нужное имя. Товарная станция, склады за угольной эстакадой. Быть к трём, выход в четыре. Встать в хвост, старшего слушать, лишнего не говорить».

Коротко и по делу. Чжао вообще лишних слов не тратит ни в разговоре, ни на бумаге.

Кобылу я направил к воротам, туда, где угадывались тёмные силуэты саней. Ехал шагом, потому что во дворе тут навалено всякого добра, и в темноте наскочить на что-нибудь проще простого.

Состояние было разбитое. Ночь выдалась паршивая.

Спал я часа два, если можно назвать сном то состояние, в котором ворочаешься и слушаешь, как в печке трещат дрова.

Всё остальное время ушло на подготовку. Осеев ковырялся с санями до полуночи, выпилил в передке гнездо, уложил туда мешочек с серебром, забил клином и замазал так, что я сам потом не нашёл с первого раза. Шаховская выдала необходимую одёжку — тулуп с чужого плеча, шапку, валенки. Всё ношеное, пахнущее чужим человеком и дымом.

А ближе к ночи я сел писать.

Вот это оказалось самым паршивым делом за весь день.

Для начала — дарственная на лесопилку. От руки, на обычном листе, без нотариуса и без печатей. Юридической силы у такой бумаги примерно как у детского рисунка, но Соломон Маркович сделает из неё правильный документ. Он и не такое проворачивал.

Лесопилку отписал Тимофею.

Не потому что казак умеет управляться с хозяйством. Не умеет и учиться не станет. Просто он единственный, кому здесь можно доверить двести человек, не опасаясь, что через месяц эти люди окажутся на улице.

Отдельной строкой указал Селиванова. Он должен остаться управляющим. А Корф начальником охраны. Оба при своих должностях, при своём жалованье, при своих правах. Чтобы Тимоха не наломал дров и чтобы никто из общины не сорвался с места.

Потом позвал барона.

Разговор вышел короткий, и Владимиру Николаевичу он не понравился с первой минуты.

Я выложил ему всё. Про золото в тоннеле — пятьдесят шагов от развилки, третья крепь после поворота. Про то, что производство надо продавать, желательно Ковальскому и по возможности как можно быстрее, если я не вернусь. Про свёрток с печатями Чжан Жуна, который следует передать Манью.

Сложнее всего было озвучить самое главное.

— Владимир Николаевич, как только всё уладите, уезжайте. Из Харбина надо уходить.

— Куда, ваше сиятельство?

— В Шанхай. Или дальше, куда получится. Но в Маньчжурии оставаться ни в коем случае нельзя.

— Помилуйте, зачем? Здесь двести человек при деле, при крыше, при хлебе…

— Пять лет, — сказал я. — Максимум пять лет, Владимир Николаевич. Потом здесь станет очень плохо. Настолько, что вспоминать эту зиму будете как счастливое время.

Корф выпрямился, помолчал секунд десять.

— Откуда вы это знаете?

— Не спрашивайте. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Просто поверьте. Я о вас всех беспокоюсь и без повода такое не скажу.

Барон не поверил. Это было написано на его физиономии крупными буквами. Но спорить не стал, потому как понял главное — я говорю серьёзно.

— И последнее. Тимофею про бумагу ни слова. Если вернусь, заберу её обратно.

— Ну а в другом случае?

— Скажете вахмистру правду.

Вот тут Корф всё-таки не выдержал.

— Ваше сиятельство…

— Ни в коем случае раньше не говорите, — повторил я. — Иначе он через час будет мчаться в сторону шпального двора с саблей в зубах. Вы его знаете.

Барон знал, поэтому просто козырнул и вышел.

Примечательно, что каждый раз, когда я произносил фразу «не вернусь», Корф морщился и отводил взгляд. Ему это не нравилось. Даже, наверное, пугало. Но он не пытался меня одёргивать или уговаривать остаться дома.