Маньчжурский гамбит. Книга шестая. - Павел Барчук

Мог ли я не ездить на шпальный двор вовсе? Конечно, мог. Но проблема сама не исчезнет. Красильников представляет для меня угрозу ничуть не меньше, чем майор Хондзё. Тем более когда при нём большой отряд вооружённых, опытных в войне людей. Сидеть и ждать, пока они всё-таки явятся на лесопилку, чтобы причинить вред общине? Увольте.

И ещё один момент. Я не испытывал страха. Чуйка настойчиво говорила мне — справишься, Серёга. Не из такого дерьма выбирались. Интуиция, которой вполне доверяю, настойчиво шептала — всё будет ровно. Поэтому все приготовления на случай невозвращения были скорее подстраховкой и разумным способом подстелить соломку для тех, кто мне дорог и кто поверил в князя Арсеньева. Не более.

Вот такой у меня вышел вечер.

Я вынырнул из воспоминаний, потому что кобыла остановилась сама. Дальше дороги не было — впереди чернели сани, составленные вдоль складской стены.

Приехали.

Я слез в снег.

Ноги после часа езды на санях затекли. Пришлось постоять, подержаться за оглоблю. Где-то впереди фыркали лошади, негромко переговаривались люди — коротко, в два-три слова, как говорят те, кто ещё не проснулся.

Я взял кобылу под уздцы и повёл её вдоль стены.

Саней было восемь. Мои выходили девятыми.

Разговор впереди оборвался, кто-то поднял керосинку. Пятно жёлтого света поползло по снегу, добралось до моих валенок и полезло вверх.

Навстречу мне вышли трое. Ещё пятеро остались возле саней.

Впереди топал невысокий кривоногий китаец в стёганом халате поверх ватника. Лет пятидесяти, лицо тёмное и плоское, как обожжённая доска. Левый глаз у него был полуприкрыт, но явно не потому, что китайцу так хотелось. Похоже на старую травму. Вдобавок он всё время подслеповато щурился, будто в лицо ему постоянно летел дым. Керосинку нёс сам, никому не отдавал.

Двое других держались чуть позади. Один совсем молодой, лет восемнадцати, метис. Похоже, кто-то из его родителей был китайцем, а кто-то русским. Этот смотрел на меня зло, в открытую, не пряча. Второй был ему полной противоположностью — мужик под сорок, кряжистый, с плечами грузчика. Он замер вполоборота, спрятав руки в рукава, и принялся разглядывать не меня, а мою кобылу. Скорее всего, прикидывал, дойдёт ли она до места или встанет на полдороге и придётся мешки с моих саней раскидывать по чужим саням.

— Иванов? — спросил кривоногий на достаточно неплохом русском. Он у них, так понимаю, за старшего.

— Иванов, — согласился я.

Китаец поднял лампу выше, подержал её у моего лица дольше, чем требуется, чтобы разглядеть человека. Я опустил глаза, переступил с ноги на ногу, уставился куда-то в район его сапог. Как учил Тимоха.

Хотя желание имелось совершенно обратное. Взять эту чёртову лампу и разбить её о голову старшего обоза. Что за скотская манера светить порядочным людям в лицо да ещё разглядывать их как картину в Третьяковке. Причём судя по недовольному выражению лица — хреновую картину.

В итоге что-то всё-таки я сделал не так. Наверное, недостаточно быстро потупил взгляд. Китаец вдруг взял меня за запястье и повернул руку к свету. Наверное, хотел убедиться, что перед ним работяга, а не хрен с горы.

Секунды три он разглядывал мою ладонь. Я за это время тридцать раз мысленно поблагодарил Тимофея за его подсказки.

Руки мои, надо признать, выглядели удручающе. Для меня по крайней мере точно.

Разбитые костяшки, чёрное под ногтями, трещины на сгибах. Всё, как и должно быть.

Старший отпустил мою руку и что-то буркнул через плечо своим, на этот раз по-китайски. Молодой не ответил, а плечистый выразительно хмыкнул. Судя по интонации этого хмыка, обо мне сказали что-то нелицеприятное.

— Меня зовут Го, — сообщил китаец, ткнув себя пальцем в грудь. — Обоз мой. Пойдёшь последний.

— Последний так последний, — смиренно согласился я.

— Отстанешь — ждать не будем, — добавил старший. — Сани твои, беда твоя. На воротах молчи, глазами так не зыркай. Бумага есть, говорить не надо.

Я кивнул. Всё это мне уже написал Чжао, слово в слово, только короче, и пояснил Тимоха.

Го помолчал, пожевал губами. Потом снова поднял керосинку.

— Сунь из-за тебя дома сидит, — сказал он. — Пятый год с нами ездит. Сегодня не поехал. Дети трое.

Вот оно.

Я, конечно, предполагал, что артель мне не обрадуется. Только думал, дело в обычной нелюбви к чужаку. А оно вон как. Хуан вписал в список постороннего, а списочных мест ровно девять, и лишних не бывает. Значит, кого-то вычеркнули. И этот кто-то сейчас сидит в фанзе на Пристани и объясняет жене, почему сегодня без денег.

Меня они видят первый раз в жизни. А Суня знают пять лет.

— Работать будешь за двоих, — заявил Го. — Своё скинешь и нам поможешь. Так будет честно.

Ага. Вот теперь пошёл настоящий разговор.

В прошлой жизни я это видел раз двести. Заходишь в новую компанию, и первым делом кто-нибудь пробует, насколько тебя можно продавить. Причём не со зла и даже не за выгодой. Просто чтобы все посмотрели и запомнили, кто тут какое место занял.

Сейчас ситуация чуть сложнее. Прогнусь сразу — реально буду носить чужие мешки, а потом и чужие грехи. Полезу в бутылку — получу мандюлей. Девять человек против одного — это весомый аргумент, и никакой Хуан не поможет.

Значит, ни то ни другое.

Я посмотрел на Го. Не в глаза, чуть в сторону, но и голову не опустил.

— Своё только скину, — заявил уверенным тоном.

— Мало. Ты новый, должен уважение заслужить.

— Своё скину, — повторил я тем же голосом. — Хуан меня вписал вместо вашего Суня. С Хуаном и говори.

Повисла тишина, нехорошая такая.

Молодой позади что-то сказал, коротко и явно с матерком. Третий, тот, что постарше, тронул его за рукав, мол, погоди, не горячись. Сейчас этот Иванов одумается.

Го стоял и щурился на меня своим единственным рабочим глазом. Соображал. Я его прекрасно понимал — человеку надо решить, кто перед ним. Если работяга, которого поставили сверху, то с ним ссориться незачем, он такой же подневольный. А если чей-то человек, то тем более незачем.

В любом случае вслух я его не унизил, он вполне сохранит лицо при своих людях. Так что развернуться ему не на чем.

— Ладно, — сказал старший наконец.

Опустил лампу. Пятно