Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

свободного полета фантазии. Таким образом этот Мюнхгаузен или, вернее, мюнхгаузеноподобные персонажи пересекают непреодолимые границы между социальными и культурными мирами. Так актуализируется жанровая «память» мюнхгаузеновских травелогов.

Надо сказать, что последняя функция мюнхгаузеновского дискурса вряд ли является специфически советской. Достаточно вспомнить гоголевского Хлестакова и его феерическое вранье о Петербурге. Думается, что семантика мюнхгаузеновской лжи в этом контексте непрямо, но достаточно отчетливо связана с мотивом безвластия: полет фантазии в данном случае компенсирует и одновременно оттеняет реально отсутствующие возможности, скованность и ограниченность свободы автора и исполнителя небылиц о дальних странах. Как видим, в советской интерпретации трикстер эпохи Просвещения постепенно становится комедийным воплощением романтической свободы или, вернее, тоски по ней. Именно свобода интеллекта и воображения, понятая как компенсация за отсутствие социальной свободы, выступает в мюнхгаузеновском тексте эстетическим оправданием лжи, придавая ей, хоть и в иронической модальности, несомненную культурную респектабельность.

Освобожденные от установки на правдивость, «фундаментально обманчивые» (по Делезу) нарративы укореняются в советской детской литературе 1930‑х годов. Именно они лежат в основе наиболее популярных прозаических (и не только!) книг этой эпохи. Они выпускались многотысячными тиражами и передавались из поколения в поколение. Они часто становились настолько узнаваемыми, что на их основе выпускались настольные игры, по ним снимались фильмы и мультфильмы, что, конечно, преумножало их славу, основанную, повторюсь, на триумфе буйного вымысла и бессовестного фантазирования. Я имею в виду прежде всего такие книги, как «Приключения капитана Врунгеля» (1937) Андрея Некрасова и «Старик Хоттабыч» (1938) Лазаря Лагина.

Заглавный герой повести Андрея Некрасова (1907–1987) – капитан Христофор Бонифатьевич Врунгель, имя которого отсылает к Колумбу, а фамилия соединяет «вруна» с идиоматическим врагом советской власти Врангелем и путешественником, бароном Фердинандом Петровичем Врангелем. Остающийся невидимым, но столь же идиоматический титул – барон, конечно, указывает на Врунгеля как на прямого наследника Мюнхгаузена.

Врунгель – безусловно, один из великих трикстеров советской эпохи. Не зря комментаторы этого романа И. Бернштейн, Р. Лейбов и О. Лекманов322 отмечают такое большое количество сюжетных перекличек «Врунгеля» с «Двенадцатью стульями» и «Золотым теленком». Михаил Свердлов обсуждает сходства и различия Врунгеля с другими великими трикстерами – и прежде всего с Мюнхгаузеном. По мысли исследователя, Врунгеля отличает «нелинейность вранья» – «отказ от его прямой, полезной направленности»323. Мне кажется, что это как раз то, что его сближает с Мюнхгаузеном (да и с Хлестаковым), – они ведь тоже врут безо всякой прагматической и даже сатирической цели, их вранье сродни поэзии, раздвигающей пределы возможного и воображаемого.

Однако, в отличие от других советских трикстеров, Врунгель не подрывает общественные основы, не блистает артистическим цинизмом (как Беня Крик или Остап Бендер) и не создает ироническую философию (как Мюнхгаузен из повести Кржижановского). Он берет другим: легкостью, с какой вранье – оно же творчество, оно же свобода мысли – освобождает от давления среды, которую можно понимать буквально (как море, стихию и т. п.), а можно и расширительно – как идеологию и политику. Развивая мысль М. Свердлова, можно сказать, что карикатурные капиталистические злодеи в повести Некрасова ничем не лучше (но и не хуже) моста из белок или каравана селедок, кита, которого Врунгель лечит от гриппа аспирином, и Фукса, ползающего по снастям, размеченным игральными картами. Отсюда великолепный заразительный оптимизм «Врунгеля»: в 1937 году Некрасов – вместе с художником-иллюстратором Константином Ротовым – создает живую, зримую и пластичную картину мира, в котором весело путешествовать и который подчиняется только власти свободного воображения. Само собой, этот атлас, несмотря на внешнее соответствие географии, наполовину выдуман, но выдумка здесь опирается на презумпцию читательского невежества, а вернее на невозможность проверить, чем голландская селедка отличается от любой другой. Тут не только «грустная констатация ограниченных возможностей» путешествовать, как деликатно выражаются комментаторы, – тут открыто обыгрывается невозможность для читателя «Врунгеля» покинуть пределы Союза и необходимость верить на слово бывалому капитану, якобы объехавшему весь свет. Иными словами, раз мир заперт на замок, его можно сочинить таким, чтоб в нем можно было жить и путешествовать!

Еще одна, очень важная и очень трикстерская черта повести Некрасова – ее неопределенность. Комментаторы методично отмечают «белые пятна», или моменты амбивалентности, которые вписаны в структуру повествования. Нам так и неизвестно, действительно ли интеллигентный профессор избороздил моря и океаны? Почему он надевает капитанский мундир и предается воспоминаниям, только когда у него поднимается температура? Уже не болезненный ли это бред? Неясно также, то ли Врунгель пародирует штампы литературы о путешествиях, то ли искренне их воспроизводит, что выдает книжное происхождение его фантазий. Аналогичный вопрос возникает и по поводу самого Некрасова – он издевается над штампами пропагандистской риторики о язвах капитализма или выдает их за правду?

Ответы на эти вопросы не нужны, потому что зона амбивалентности и неопределенности – это тот хронотоп, который создает вокруг себя и для всех, кто его окружает, любой подлинный трикстер. Эта черта проникает и в поэтику трикстерских текстов. Именно она обеспечивает их «проходимость» в советской культуре (хотя всегда со сложностями), а также наделяет поразительной долговечностью – вплоть до сегодняшнего дня. Эти тексты не впечатаны намертво во время, они скользят по нему, даруя читателям ироническую иллюзию независимости от социальных обстоятельств.

Так, Некрасов с каждой новой редакцией добавляет в «Приключения» новые «актуальные» детали, но при этом почему-то неизменно «забывает», например, о Гитлере и нацизме (комментаторы обнаруживают только глухую ссылку на расовую теорию). Бернштейн, Лейбов и Лекманов считают, что Некрасова сдерживал художественный такт – не место страшному в смешной книжке. Но, надо сказать, и от сталинского СССР в этой веселой книжке осталось не так уж много следов – просто по пальцам перечесть: ни о коммунизме, ни о вождях, ни о пятилетках, ни о доблестных чекистах, ни о (разумеется!) терроре в ней нет ни слова. Похоже, тут сознательная редукция: перед нами мир, созданный трикстерской фантазией, мир, который лишь притворяется реальным и в который Врунгель вместе с читателями уплывает из «страны счастливых детей» (как писал в те же годы автор другой важной трикстерской книги – «Золотого ключика» – А. Толстой; см. о ней в следующей главе).

А как насчет авторов? Насколько они были независимы от социальных обстоятельств советского режима? Некрасова арестовывали дважды: первый раз до «Врунгеля», в 1927‑м, когда ему было всего двадцать лет, – за неосторожный политический разговор он заплатил тремя годами ссылки. А в 1943‑м, во время войны, его, фронтовика и офицера, арестовывают еще раз и отправляют на три года в ГУЛАГ за попытку добыть пропитание для своих подчиненных. Судьба Ротова, ставшего фактическим соавтором «Врунгеля», была еще более трагичной – восемь лет лагерей и шесть лет ссылки. Как отмечает Г. Ельшевская, работа Ротова над иллюстрациями к «Врунгелю» началась незадолго до его злоключений (его арестовали в 1940‑м) и продолжилась после его освобождения в 1954‑м324.

Истории жизни создателей «Врунгеля» заставляют по-иному взглянуть на веселые выдумки их отважного капитана. Смешной интеллигент на службе, а дома – гумилевский капитан, «для кого не страшны ураганы», Врунгель преодолевает любую трудность в буквальном смысле играючи – силой фантазии, игрой ума. Это ли не ироническая утопия советского интеллигента, не то недавно вернувшегося из ссылки, не то ожидающего новой посадки? Утопия, которая помогает ее творцу (творцам) сохранить силу и бодрость духа, сберечь юмор и самоиронию, не покидая при этом борт яхты «Беда».

Судьба Лазаря Лагина (1903–1979), автора «Хоттабыча», была менее драматичной, чем у создателей «Врунгеля»: ему удалось избежать ГУЛАГа, однако и в его жизни хватало приключений. Он участвовал в Гражданской войне, несмотря на малолетство; руководил белорусским комсомолом, работал в «Правде» и был заместителем главного редактора «Крокодила», служил фронтовым корреспондентом во время войны, о чем в 1947 году