Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

по драматургии на Первом съезде писателей, в частности, обрушиваясь и на символистов, и на акмеистов337, и избирается в президиум СП. Весной 1934‑го Толстой заканчивает вторую книгу «Петра Первого» и сразу же пишет сценарий для одноименного кинофильма. А к октябрю 1937‑го завершает первое в советской литературе художественное произведение о Сталине – повесть «Хлеб», формально примыкающую к недописанной тогда трилогии «Хождение по мукам» (второй том был закончен еще в 1928 году). Одним словом, именно в 1933–1937 годах Толстой совершает полную и необратимую трансформацию из писателя-эмигранта, подозрительного «попутчика» – в классика советской литературы и столпа соцреализма.

«Золотой ключик» прочно вписан в этот историко-биографический сюжет. 8 марта 1935 года Толстой пишет жене (тогда еще Крандиевской) в Москву:

Сегодня в Горках читаю оперу [Ю. А. Шапорина «Декабристы», либретто для которой написал Толстой] Ворошилову. Пиноккио читал там же 6-го. Очень понравилось. Там была Мария Игнатьевна [Будберг] <…> Она берет Пиноккио для Англии…338

Е. Д. Толстая добавляет к этому известному эпизоду следующую немаловажную деталь:

Именно тогда он [Толстой] решается на гениальный ход: спрашивает у Ворошилова совета, как ему закончить «Хождение по мукам», и тот объясняет, насколько важное упущение сделал Толстой, не показав центральной роли обороны Царицына (в которой участвовал Сталин). Толстой быстро исправляет оплошность и пишет «Хлеб»…339

Таким образом, дальнейшая работа над проектом «Буратино» идет параллельно с работой над сервильным «Хлебом». Не после этого ли разговора Толстой решает изменить имя героя (и название книги) с «Пиноккио», собственного имени персонажа Коллоди (от итальянского «кедровый орешек»), на нарицательное un burattino, буратино, означающее просто марионетку, куклу в кукольном театре – сущность, преодолеваемую героем Коллоди? Во всяком случае до весны 1935 года (как отмечает М. Петровский) Толстой всюду употребляет имя Пиноккио, а Буратино появляется только в последней правке сказки. Эти обстоятельства, как мне кажется, прямо влияют на концепцию и внутреннюю логику «Золотого ключика».

Успешность проекта «Буратино» далеко превзошла ожидания автора. Обильная субкультура, окружавшая сказку Толстого «Золотой ключик, или Приключения Буратино», памятна любому, жившему в советское время. Тут были и многочисленные театральные постановки, и фильмы (мультфильм И. Иванова-Вано, классический фильм А. Птушко, мюзикл Л. Нечаева), и песни (в том числе на слова Булата Окуджавы), и конфеты, вафли, лимонад, игрушки, маски, магазины, настольные и напольные игры и многое, многое другое, не исключая и обширный репертуар, как правило, эротических анекдотов и песенок современного фольклора. Не забудем и о том, что выражение «Страна Дураков» стало общепринятым синонимом «совка» в перестроечное время, что подтверждалось и названием суперпопулярного шоу: «Поле чудес».

Популярности «Золотого ключика» способствовало то, что борьба за неведомое сокровище, разворачивавшаяся между деревянным Буратино и его друзьями с директором театра кукол Карабасом-Барабасом и его присными, была окрашена в цвета классовой борьбы. В изображении Карабаса, по определению М. Петровского, «соединились в нерасчленимый образ черты плакатного буржуя и сказочного злого волшебника»340. Дуремар не просто подл, но подл как эксплуататор «бедного человека»: «За четыре сольдо в день я нанимал одного бедного человека, – он раздевался, заходил в пруд по шею и стоял там, покуда к его голому телу не присасывались пиявки» (223)341. Описание Страны Дураков строится по канону советских карикатур на «мир капитализма»: здесь зевают от голода тощие собаки в отрепьях, мучаются тощие коровы, шатаются от истощения куры – и «стоят навытяжку свирепые бульдоги», охраняющие покой «сытых котов в золотых очках, под руку с кошками в чепчиках» (214). Власти как Страны (Города) Дураков, так и другого, неназванного города неизменно защищают «богатеньких и почтенненьких» и обижают бедных и слабых. Не забудем и о «классовом» превосходстве Буратино над Мальвиной и Пьеро. Как ребенок трущоб, он не понимает, почему нельзя есть варенье пальцами и пить какао из носика кофейника. Зато, когда надо бороться за выживание, он на высоте. Наконец, отчетливая классовая логика выступает за сюжетной схемой сказки, демонстрирующей победу бедняка Буратино и его бесправных друзей над богачом и «доктором кукольных наук» Карабасом342.

Буратино как трикстер

Буратино с самых первых сцен сказки написан как трикстер. Он проказничает, еще будучи поленом. Однако он не только трикстер, но еще и дурачок (по крайней мере, поначалу)343: едва появившись на свет, он убегает от Карло и попадает в беду из‑за своего баловства. В Говорящего Сверчка, советующего Буратино пойти учиться (как и у Коллоди), он запускает деревянным молотком. Вместо школы Буратино отправляется в театр, продав драгоценную азбуку. «Мысли у него были маленькие-маленькие, пустяковые-пустяковые» (186), он «безмозглый доверчивый дурачок с коротенькими мыслями» (218).

«Взрослая» литература социалистического реализма и, в особенности, кино 1930‑х годов также довольно часто изображали непослушных трикстеров, окружая их ореолом комедийной амбивалентности (см. о них в следующей главе). Буратино отчетливо выделяется на фоне этих персонажей. Он не «преодолевает» свое трикстерство и не отказывается от него. Абсолютный озорник, проказник, нарушитель конвенций, хулиган, он наслаждается самой игрой превыше ее результатов. Несмотря на свое «классовое происхождение», он остается наиболее безыдейным персонажем советской культуры. Именно поэтому, кстати говоря, советский постфольклор так увлеченно развивает мотив сексуальных эскапад Буратино – они не требуют никаких социально мотивированных декораций. Веселый гедонизм, вообще свойственный трикстерам, воплотился в Буратино примерно с той же интенсивностью, что и в Остапе Бендере, и именно им объясняется живучесть этого архетипа в постсоветской культуре.

«Золотой ключик» первоначально следует за книгой Коллоди, построенной по законам сказочного жанра. Однако при ближайшем рассмотрении сама сказка Толстого скорее опровергает, чем подтверждает структуру и логику сказки. Если приложить к «Золотому ключику» характерные для волшебной сказки принципы, обеспечивающие успех действий героя, то результат этого сопоставления будет скорее негативный: Буратино «не проявляет добро… по отношению к дарителям, зверям, старушкам и т. п.», он невольно сообщает важную информацию «дарителю» Карабасу и случайно узнает о волшебном ключике от Пьеро; он не следует благим советам / запретам мудрого Сверчка, папы Карло, Мальвины и других благоразумных персонажей. Единственное правило поведения сказочного героя, которое, впрочем, лишь отчасти подходит к Буратино, звучит так: «Обязательно выбрать наиболее невзрачный предмет, наиболее опасный путь, в принципе – наиболее худший <…> вариант»344. Насчет «наиболее невзрачного предмета» – это, конечно, тоже не про Буратино, который даже на невинную арифметическую задачку реагирует весьма агрессивно: «Я же не отдам некту яблоко, хоть он дерись!» (210) В этом смысле к нему также неприложима модель киника – он никак не довольствуется минимумом потребностей. И киник вряд ли продаст азбуку, чтобы купить билет в театр, – не променяет мудрость на развлечение, как это делает Буратино.

Скорее, Буратино можно определить как клоуна, а еще точнее – как дзанни (zanni), слугу из комедии дель арте:

По происхождению оба имени – и Бураттино, и Финоккио – суть маски комедии дель арте. Они практически взаимозаменимы – и тот и другой представляют собой варианты второго из двух комических слуг-дзанни. Если первый слуга, Бригелла или Скапино, – это энергичный и ловкий плут, то второй слуга – плут деревенский, неотесанный, чурбан. Впоследствии слово «бураттино» стало обобщенным названием марионеток; именно в этом смысле, с маленькой буквы, использует его Коллоди345.

Буратино только в начале «Золотого ключика» напоминает дзанни второго типа – наивного и глуповатого Арлекино. По мере развития сюжета он все больше демонстрирует ловкость и изобретательность, характерные для Скапино или Бригеллы. Можно полагать, что толстовский Буратино обобщает в себе черты разных типов дзанни. По крайней мере, ему полностью подходит характеристика Бригеллы: «он не знает колебаний <…> Бригелла – гений изобретательности, который найдет выход из любой ситуации»