Шальная Крада - Евгения Райнеш

словно бабочка. Черные, блестящие пряди летали вокруг раскрасневшихся щек; мелькала длинная, расшитая по подолу юбка; большие темные глаза сверкали, как самые яркие звезды в хвосте Небесной Медведицы, она была — сам танец, сам ритм, сама жизнь.

Крада с трудом оторвала взгляд от девушки. Кто-то сунул ей в руки медовый кубок, она жадно выпила его до дна, почти не ощущая вкуса, удивившись, что, оказывается, так хотела пить. Огляделась, освеженная. Все парни на площадке замерли, очарованные лихой плясуньей, и спутники Крады тоже раззявили рты, да забыли закрыть. Не мудрено, она и сама так засмотрелась, что дышать перестала.

Но тут же Крада заметила: многие бабы и девки с нехорошими улыбками поглядывают на ее спутников, причем, больше не на красавца Лыня, а на хмурого Волега. Она словно впервые увидела парня их глазами: такого зеленоглазого, плечистого, высокого. Светлые пряди волос будто шелковые. И — Крада только сейчас заметила — одна на макушке выделяется почти белым. Седым или серебристым. Словно хохолок у птицы.

И почему-то ей эти взгляды очень не понравились. Будто Волег был чистым, свежим и новым полотенцем, а все эти особи женского пола приноравливались вытирать об него грязные сальные руки. Чувство Краду удивило.

И рослая красавица-берендейка сломала плясовой круг, задержалась возле Волега, протянула ему ладонь. Он смотрел на нее, не отрывая взгляда, но все же замотал головой: «Нет, не пойду».

— Ай, Лапка, жги! — крикнул кто-то, одновременно усиливая и разрушая очарование.

И тут же оцепенение спало, захлопали в ладоши, поддерживая ритм, затопали ногами, отовсюду раздавался смех. Поляна зашевелилась, как живая, — все ринулись танцевать.

Крада обмерла, когда увидела, какой Лапка бросила на Волега дерзкий, обжигающий взгляд. Берендейка схватила Волега за запястье и силой выдернула в середину круга — статная, ростом вровень с ним, ладная да ловкая. Окружила его, обвила лозой — казалось, в теле нет ни единой кости, такая стала гибкая, покладистая. Полная противоположность себе же шальной еще несколько минут назад.

Вот они какие берендейки — коварные!

Сквозь нахлынувшее возмущение, Крада даже не почувствовала сначала, как кто-то осторожно, но требовательно потянул за локоть. На нее смотрели в упор и рядом-рядом сияющие глаза Лыня. Откуда-то в руке опять возник кубок с медовухой, она осушила его одним глотком, бросила на землю. Лынь засмеялся и кивнул, увлекая за собой в хоровод.

Не иначе как медовуха соединилась в ее крови с ритмом бубна, но что-то словно взорвалось в груди, наполняя хмельной лихостью. Бросило в жар, и закружилась голова. Раскрасневшаяся, она побежала за Лынем, нарядная юбка, которую ей дали берендейки, взлетала и опадала, билась о ноги. Лынь перехватил ее ладонь, их пальцы переплелись и запутались. Рука у него оказалась на удивление горячей. А еще сильной, непреклонной, что тоже вызвало изумление и восхищение: попалась, не выберешься. Крада закружилась, каждую секунду боясь, разогнавшись, вылететь из круга и пропасть, поднимаясь высоко-высоко в небо. Дух захватывало от ощущения чего-то ранее не случавшегося в ее живе, важного, может, даже главного, чему суждено произойти: и жутко, и прекрасно. Ноги горят, голову кружит ветер — захватывает дух.

Ей сейчас было все равно, что тот, кто танцует с ней — странный то ли холоп, то ли дружка невероятного Смрага-змея, последнего потомка древнего жуткого племени. Сейчас Крада забыла все — и позорное изгнание из Капи и Заставы, и взгляд батюшки, когда она вгоняла ему в сердце остро заточенный осиновый кол, и то, что этот праздник лишь временная передышка у берендеев, а потом — дорога, неизвестность и холодная зима в чужом краю.

Только горячие руки, блестящие глаза и наливающиеся пьяным соком губы. Медовуха бродила по жилам, взрывала вены самыми потаенными желаниями. Теми, о которых Крада и сама не подозревала, что они у нее вообще могут быть. Как весенний сок наполняет с первым теплом веточку, гонит в набухание почки, расталкивает свежими листочками сухую кору, так и медовуха отогревала скованные ледяными правилами вены, гнала по ним пламенную живу, уже не отпирая, а взламывая самые дальние уголки ее души, очищая и придавая всему истинное значение.

Она кружилась в этом водовороте новых смыслов, ощущений и желаний, и весь мир кружился в ней, с ней и вокруг нее. И горячие руки прекрасного и дерзкого змеева помощника несли ее в потоке, не давая остановиться.

— Лынь, — засмеялась она, — тише, я сейчас упаду.

И в самом деле, ноги, только что легкие и летящие, почти невесомые, вдруг налились гирями, словно несущая их медовуха разом загустела и ринулась вниз. Ноги встали каменными столбами, а голова все летела куда-то, не желая прекращать это безумное кружение.

— Не дам! Никогда не дам тебе упасть…

Он, в самом деле, подхватил ее и куда-то понес. Все вокруг покачивалось, руки были уже не обжигающими, а мягкими и теплыми. Уютное качание взрезали белые от бешенства глаза Волега.

— Танцуй со своей Лапкой, — мстительно сказала ему Крада.

И уже совсем полетела куда-то…

Ее воспоминания о прошедшей ночи были в лучшем случае туманны. Голова трещала после берендеевской медовухи. Что-то они в нее явно еще примешивают, если бы была чистая, как слеза, затылок бы так не ломило. Крада с трудом разлепила веки и тут же вспомнила все: берендеевские Осенины, кубок с медовухой (один ли?), блестящие безумием глаза Лыня… Лынь!

Вокруг похрапывали вперемешку на шкурах берендеи — женщины, мужчины и дети — все на полу. Лыня не было. Крада нашла спящего чуть поодаль Волега. Над ним в странном изгибе склонилась какая-то фигура. Тот, кто стоял на коленях перед спутником Крады, никак не мог быть одним из огромных, плечистых берендеев. Но он все равно был смутно знаком…

— Лынь⁈ — Крада приподнялась на локте, всматриваясь в бледное марево от тускло коптящей лучины.

И тут же поняла — нет, не он. Лынь не мог издавать такие звуки, похожие на громкое чавканье и причмокивание. Услышав ее шепот, тень метнулась к выходу из берлоги. Крада вскочила, перепрыгивая через тела, на ходу успев удивиться: почему Волег не проснулся, когда почти у самого его лица кто-то так громко хлюпал горлом и шлепал губами.

И еще совсем немного удивилась, почему она одна бежит за неизвестным в темный зев входных дверей и даже не думает кричать, чтобы разбудить беров.

Снаружи обдало прохладным осенним воздухом. Пока все спали, прошел хмурый дождь. Убегающий уходил крупными прыжками, разбрызгивая воду из свежих луж, в темноте Краде