Шальная Крада - Евгения Райнеш

Отек быстро сошел, но трещина, сочившаяся от каждого движения губ, осталась. Тем не менее он не мог промолчать, когда его явно и специально задевали. В сердцах Волег подпнул какой-то камешек. Тот полетел далеко, скрылся из глаз в поникшей темной траве:

— Болтают они тут, сами не понимают чего.

— А то и болтаем, — Крада не унималась. — В Славии без любви живут, какая любовь под вечным надзором?

Она наступила в лужу, поднимая фонтан мелких брызг. Лынь брезгливо притопнул, смахивая капли со светлых сапожек.

— Веста, — нравоучительно деланным голосом произнес он, — ты-то что о любви знаешь?

— А то и знаю, что весты ради любви к людям свою требу приносят.

— Я про другое…

— Про другое, это ты у своего змея спроси…

— В Славии есть любовь, — Волег вдруг остановился и сказал тихо. — Вы не знаете легенду о княгине Мстиславе. Жена князя Славии была самой прекрасной женщиной в мире. Прекрасная и мудрая. У них такая любовь случилась, что голуби над теремом день и ночь ворковали. Но Мстислава однажды пошла гулять в таинственный лес и была похищена существами, пришедшими со стороны Чертолья. Никто не знает, что произошло с княгиней, но говорят, князь так убивался, что несколько селитьб на границе спалил.

— Зачем? — открыла рот Крада.

— В месть за то, что существ из Чертолья пропустили — княжескую жену извести.

— Это не про любовь, — сказала Крада. — А больше про месть.

— А еще я слышал, как в Чертолье говорили: княгиня-то не была похищена, — усмехнулся Лынь.

— А что тогда? — Волег напрягся.

— Сбежала славийская княгиня Мстислава, — Лынь сломал мешающую проходу ветку, обрушив при этом на попутчиков целый водопад брызг. — Сама сбежала от постылого князя.

Пошел вперед, помахивая веткой.

— Чтобы княгиня сама сбежала из терема? — возмущенно заорал Волег. — Бросила князя? Думай, что говоришь. Да про их любовь легенды сочиняют, песни до сих пор поют.

Лынь же не обратил никакого внимания на его возмущение, продолжил, даже не обернувшись:

— У нее любовь была, так люди говорят. Не в Славии, а тут, в Чертолье. Вот она сбежала. Еще бают, что любимый ее — колдун из дальних северных земель Чертолья. Вот и посуди: где любовь, а где шиш знает что…

Ругаться «шишом» было неприлично, и Крада очень удивилась, что Лынь такое говорит вдруг.

— Тьфу ты, — неожиданно захохотал Волег. Но не натурально: не от радости, а со злости. — Я уже чуть не поверил! Но когда про колдуна сказал — это полный бред.

— И почему? — не поняла Крада.

— Невозможно, вот почему, — Волег выглядел даже довольным. — Нельзя белую и черную кровь смешивать. Закон и людской, и божеский запрещает. Равновесие нарушится. И вообще — с чего светлой княгине к мерзкому злому колдуну в дикий лес из терема-полной чаши убегать?

— Это и есть любовь, — засмеялся Лынь, — а вовсе не то, что ты прежде рассказывал.

А Крада обиделась:

— Злой колдун? Моего отца некоторые люди тоже звали колдуном, правда, не злым. Многие приходили лечиться. Всех, кого мог, он вылечил. Если мой отец и в самом деле — колдун, то он не злой и не добрый.

— А какой же?

— Природный, — с торжеством в голосе выпалила Крада. — Он жил согласно законам любви и природы.

— То-то ему после смерти успокоения даже не дали. Видимо, по любви и согласно природе.

— Лынь, ты знаешь, как объяснить этому барану, что все ведуны отрабатывают в посмертии срок? — взмолилась Крада.

Ей казалось, еще чуть-чуть, и она лопнет от злости.

— Из-за княгини чуть вторая война не началась, — вдруг вздохнул Волег. И ошарашено посмотрел в недоверчивые глаза Крады и Лыня. — Вы что, не знали?

Оба слаженно покачали головами.

— Кажется, до Славии из Чертолья вести быстрее доходят, чем обратно. Князь обвинил ваш народ в похищении жены. Как-то все удалось уладить, только отношения еще хуже стали, хотя куда уж хуже после первой войны?

— А ты откуда знаешь?

Волег хмыкнул:

— На границе всегда знают. Она тычки получает и с одной стороны, и с другой. Так что приходится по малейшему шороху ветра угадывать изменения.

— Тяжко вам там, — посочувствовала Крада. — Теперь понятно, почему ты такой…

— Какой? — вскинулся Волег, а Лынь рассмеялся:

— Постоянно встревоженный. И дикий: чуть что — сразу в глаз.

— Да ты же собирался…

Лынь остановился, сорвал ветку с дерева, небрежно помахал ей:

— Это ты подумал, что я собирался. Исходя из своих собственных мыслей. А я решил всего-навсего отнести Краду спать, она на ногах не держалась. Упала бы, хмельные берендеи в своих бешеных плясках и не заметили бы, растоптали. То есть у меня и в мыслях не промелькнуло ничего такого. А значит что?

— Ну, что⁈

— Это были твои мысли, — Лынь тут же отскочил, уходя из-под удара, и расхохотался. — Вот видишь. Правда глаза режет. Ты свои желания глубоко прячешь. И побить сам себя за них не можешь. Вот и ищешь — кого бы за собственное непотребство наказать. Чтобы ваше око увидело, как ты хорошо соблюдаешь его заповеди.

Крада демонстративно зажала уши:

— Я вас больше не хочу слышать. И вообще — проголодалась.

На самом деле подумала, что может едой закрыть им рты. Если еще совсем недавно она старалась развеять нависшее между ними тревожное молчание, то сейчас больше всего на свете ей хотелось, чтобы они перестали говорить.

— И то — дело, — согласился Лынь.

Крада разложила на чистой тряпочке припасы, которыми их нагрузили с собой берендеи. Дядя Бер настойчиво совал большой жбан с медовухой, но Крада отказалась, сославшись на то, что нести неудобно. На самом деле, она зареклась — больше ни капли медовухи в жизни в рот не возьмет. Слишком уж красивыми становятся после сего действия парни в ее глазах. Странное ощущение, которое ей очень не понравилось.

— Ешьте давайте, добры молодцы…

Прозвучало так себе, но эти двое не обратили внимания, накинулись на еду. Уже с набитым ртом Лынь решил продолжить разговор:

— И вообще странно: ты же говорил, что на Границе живешь… Чего тогда так за Славию горой стоишь? Может, око и в самом