Шальная Крада - Евгения Райнеш

Крада умоляюще посмотрела на Волега, и тот понял, промолчал, не кинул вслед Лыню едкое слово.

Честно говоря, хотя ни один из них никогда не признался бы в этом, но им вдруг стало неуютно. Какая-то неприятная пустота образовалась там, где только что зубоскалил неугомонный, часто битый, но неизменно веселый Лынь.

Грустно как-то продолжили путь, изредка перебрасываясь недоумением: сколько здесь под землей скрыто волотов? Волег с Крадой шли целый день, а курганы все не кончались.

Только к вечеру вышли на равнину. Ручейки, встречавшиеся им по пути из берендеевой чащи, постепенно превращались в юркие быстроводные речки, здесь же они сливались в одну все более набирающую ширину глубь. Крада по этой примете понимала, что путь, которым они с Волегом идут, — правильный. Водяная жила дальше разольется необъятными водами, станет знаменитой Хатангой, глубью, на берегах которой и раскинулось самое большое в Чертолье Городище.

Батюшка рассказывал, что по Хатанге ходят плавучие дома. Поменьше — челны, побольше — насады. Насады возят товары. Из Городища в неведомые веси: мед, зерно, пушнину. Обратно везут невиданной красоты ткани, не растущие в Чертолье колдовские травы, чужеземный хмель, всяческую диковинную утварь.

Он обещал Краде, когда она подрастет, взять с собой, полюбоваться на все это великолепие. Жаль, что не дожил.

Крада тяжко вздохнула. Волег глянул искоса:

— Ты чего?

— Так. Отца вспомнила, — призналась Крада. — Мы мечтали вместе… В Городище… Он много про него рассказывал. Говорил, что возьмет с собой, когда подрасту. Ты когда-нибудь видел глубь? По ней плавают целые дома.

— Дура ты деревенская. Дома по глуби не плавают. Это ладьи-струги. Я не только просто глубь, но и старшую глубь видел. Ну, один раз…

Признался Волег.

— И где ты в Приграничье мог старшую глубь видеть? — удивилась Крада. — Никакая я не дура, знаю, что глубь далеко-далеко. На краю мира, там даже Славия заканчивается. Славия упирается в старшую глубь, а глубь — в небо. Если доплыть до места, где глубь сливается с небом, можно в живе попасть в ирий.

— Я бывал в Славии, — почему-то потупив взор, произнес Волег. — И видел старшую глубь.

Прозвучало это глухо и виновато, словно он признавался Краде в чем-то нехорошем.

— Повезло тебе, — сказала Крада. — И в дальней стране побывал, и живым оттуда вернулся. Я только в библиях про глубь читала. Хоть про старшую, хоть про младшую.

— Повезло? — он опять кинул на нее косой взгляд.

— Ну, не удивительно, — кивнула Крада. — Приграничье на то Приграничье, что разделяет Славию и Чертолье. Оно считается ничьим, это даже я знаю. Наверное, из тех мест легче побывать в Славии и увидеть старшую глубь, чем добраться до Капи. Как тебя так занесло-то в наши края?

— Заплутал, — коротко ответил Волег. — Я же говорил. Свернул не туда, заморочило меня под Городищем, вот и вышел не к нему, а вообще сразу не понял куда. Слушай, а ты сказала, что читала… Ты читать умеешь?

— В Капи учат, — кивнула Крада. — Там много и свитков, и хартий. И чужеземных, и славийских. Чужеземные я не понимаю, а славийские мне нравятся. Там карт много, а я карты очень люблю. Дядя Бер сказал, что когда-то давно Чертолье и Славия были единым целым, теперь ясно, почему письмена и там, и там одинаковы. А ты разве читать не умеешь?

Волег опять потупился, но уже больше расстроено, чем виновато.

— Не умею. Не думал даже, что нужно.

— Тебе надо было проситься в десятину, которую в Капь селитьбы отправляют. Мальчишек хорошо учат, лучше, чем девочек. Они потом через год домой возвращаются очень уважаемыми учителями.

— Я не мог, — хмуро сказал Волег. — Мы… Далеко от селитьбы жили. Ладно, что зря языком трепать. Давай на ночлег располагаться…

Остаток вечера он опять был угрюмым и молчаливым, словно бесконечно размышлял сам с собой о чем-то. Отказался от еды, впрочем, ее оставалось мало — днем на привале Лынь слопал большую часть запасов.

Волег сидел у костра и молча смотрел в огонь. Глаза его были какими-то… Пустыми?

— А что это за старик с неба упал? — Крада попробовала продолжить разговор, подбрасывая в костер сухие ветки. — Ты же знаешь, да?

Но Волег буркнул непонятно, закутался в свой плащ, отвернулся. Старательно засопел, делая вид, что заснул.

Ночью Крада проснулась от тревоги. Напряжение шло извне. Она открыла глаза, приподнялась и прислушалась. В темных водах большой реки отражались луна и звезды, ветер слегка шелестел сухой листвой. Он, этот еще не морозный, но уже не по-летнему прохладный ветер, прилетел из неведомых Краде краев, может, зародился даже в Славии и прошел уйму лесов и полей, прежде чем легко коснулся ее лица. Краде показалось, что в этом касании — сохраненный ветром мотив чужих песен, запах увядающей травы под ногами людей, которых она никогда не встречала и не встретит, журчание далеких родников, стоны поваленных деревьев.

Стоны?

Стоны не казались. Они и в самом деле раздавались — приглушенные, забитые, вырывающиеся случайно.

— Волег… — шепнула Крада, но через мгновение поняла, что парня нет на месте, где он вчера уснул.

Она поднялась, огляделась вокруг. Только река, ночь и приглушенные стоны. Крада вытащила клинки, крепко сжала их в ладонях и осторожно пошла к сбитым в кучку дальним деревьям, откуда доносились тихие страдальческие звуки.

За деревьями неожиданно открылась небольшая, совершенно круглая поляна с короткой ровной травой. Звуки шли оттуда. Крада затаилась, осторожно выглядывая из-за скучившихся тополей.

В центре поляны луна ясно обрисовала фигуру.

Волег стоял на коленях, обнаженный по пояс, плащ, рубаха и меч лежали рядом на траве. Длинными лозинами, связанными вместе, он раз за разом хлестал себя по спине.

— Прости меня…

Взмах. Кроткий злой свист. Горящая полоса на плечах. Стон.

— Помоги выдержать испытание твое…

Снова свист, стон, тихое бормотание.

— Не дай искуситься…

Крада затаила дыхание, зажимая рот рукой. Что он делает? И эти старые шрамы на плечах… Никто его не пытал, ни на какую решетку он не падал. Это… Волег сам себя? Но… зачем?

— Смотри на меня, Всевидящее око, весь перед тобой я и для тебя я, пусть не помутнеет взгляд твой…

Луна была полна и ярка, в ее свете Крада видела, как плотно прутья впивались в тело, какие вспухшие рубцы оставались на нем. Теплый