Шальная Крада - Евгения Райнеш

— Стой! — тихо прошипела ему вслед, впрочем, не останавливаясь. — У берендеев тут везде капканы, безумный.

Если это было животное, то невероятно умное, а если человек — то довольно расчётливый, имеющий вовремя принять и понять информацию.

В любом случае, это ОНО остановилось. А когда обернулось, знакомо и быстро облизывая кончиком острого языка тонкие губы, то Крада узнала в тикавшем… Ярыня, темного боярина.

— Иди ж, — только и произнесла она.

Но сразу исправилась:

— Добре ли, боярин Ярынь?

— Добре, Крада, добре, — пробурчал старый знакомый.

— Да как же ты тут…

— А разве только тебе дозволено плясать на попойке берендеев?

Он так осклабился, что Крада сразу поняла: он был тут весь вечер. Видел ее пляски.

— Так тебя тоже пригласили?

Она опустилась на огромное бревно у берлоги, заменявшее берендеям лавочку. Ярынь подошел ближе, сел рядом. Не сказать, чтобы запыхался, но ноги вытянул с удовольствием. Нескладные длинные тощие ноги.

Вокруг берлоги уныло дремали следы вчерашнего праздника. С фонариков капала вода, в густой траве мокли брошенные кубки, из которых дождь вымыл сладкий запах медовухи.

— А бежал чего? — поежилась Крада.

Только сейчас она начала чувствовать неприятный озноб.

— Да не признал. Испугался.

«Врет», — сразу решила Крада. Все он признал.

— А Волег?

— А что — Волег? И кто это?

— Тот, кого мы из ямы вытащили, а теперь ты около него…

— Не знаю никакого Волега, — ворчливо отозвался Ярынь. — Это ты опять ко мне прицепилась. И чего постоянно на моем пути появляешься?

Крада обиделась.

— И не думала даже. Делать мне нечего — за тобой ходить. Ты вообще-то — кто? Откуда взялся?

— Крада! — раздался хрипловатый низкий голос.

Она обернулась:

— Ой добре, дядя Бер. А это…

Ярыня уже не было. Куда он мог раствориться? Одного человека знала Крада, который так все время поступает: Лынь. Такой же мерцающий: то возникнет, то пропадет.

— Вот только что здесь был… А ты его знаешь?

— Добре, Крада. Ты это про кого?

Она опять беспомощно оглянулась:

— Вроде, человек здесь был. Такой черный, очень худой. Языком все время щеки трогает.

Бер покачал головой:

— Из человеков только вы трое на Осенинах. Может тебе приснилось?

— Да как же так? — расстроилась Крада.

— Всякое бывает, когда сезон поворачивается. А я пошел тебя будить, а ты уже… Не спится? Осень, да?

Утро и в самом деле наступало холодное и хмурое, низкие тучи распластались почти на верхушках деревьев.

— Вот, — Бер накинул на Краду епанечку, грубо выделанную из жесткой шкуры, тем не менее очень теплую.

Наверное, из волчьей.

— Идти нам не так далеко, но все-таки?

Крада сонно сощурила глаза.

— А⁈ Что⁈

— К Безымянной Матери пойдем, — пояснил Бер. — С вечера же договорились.

— Ты сказал, что она пропала, — испугалась Крада.

— Никто и ничто не пропадает, пока кто-то помнит, — ответил Бер. — В этом и смысл.

* * *

Они шли молча и довольно долго, пока не достигли оврага с обрывистыми, окаменевшими склонами. Лес обходил это место стороной, и, наверное, с высоты птичьего полета оно виднелось мрачным пятном, четко охраняющим границы от зелени. Над оврагом собрались темные тучи.

Это вовсе не было похоже на Капь — торжественную и величественную, просто какая-то мрачная пещера в скале. Вокруг входа тесно стояли крупные темные камни, между ними маленькая Крада смогла проскользнуть, а Беру пришлось применять силу. Он с трудом, напрягая бугры на плечах и вены на лбу, чуть откатил камень, чтобы можно было пройти. Крада подумала, что сюда вход есть только детям и совсем юным девкам или, наоборот, таким богатырям, как Бер. Наверняка, специально так задумано.

Внутри пещеры в самом центре лежал еще один гладкий черный валун, вокруг которого было разложено семь остывших костровищ. Небольшой сквозняк гонял пепел и золу по земляному полу.

Когда глаза наконец привыкли к полусумраку пещеры, Крада увидела на камне почти стершиеся линии. Время съело большую их часть, но девушка все равно разглядела выбитый лик. Даже через века разрушений ощущалось, что овал лица — нежный, женский, а скорее — девичий.

Бер скинул с себя охапку валежника, равномерно распределил дрова по чернеющим пятнам. Что-то бормоча под нос, поджог их все по очереди. Когда семь маленьких огней взметнулись над холодной твердью, и тени заплясали по поверхности валуна, Бер повернулся к Краде и сказал:

— Берендеи, в отличие от людей не забывают ничего. И никого.

— Это капище Безымянной Матери? Но почему оно такое…

— Бедное? Нет, оно просто заброшено. Люди, которые почитали богиню, скрылись в нави, а новые поколения не желают ее знать, с тех пор, как она ушла, о ней перестали говорить. С глаз долой — из сердца вон. Только берендеи приходят сюда. Поддерживают огонь, в надежде, что наши жертвы выведут Матерь из мрака неизвестности, в котором она заблудилась.

— И вокруг ни одной селитьбы, — заметила Крада.

— Здесь было довольно шумно, — усмехнулся Бер. — Мы скрывались от людей в дальней чаще, пришли сюда только, когда все опустело.

— Но сейчас…

Бер достал небольшой нож, что всегда носил на поясе, лезвие прошло по его заросшей густым черным волосом руке чуть выше запястья, кровь сначала напитала шерсть, затем закапала, а потом и побежала тонкой струйкой на камень.

Тени вскинулись, языки огня выросли, жадно потянулись к требе, кровь на камне вспенилась, зашипела. Из его глубины раздался глубокий, далекий вздох. Он пронесся по пещере, отозвался в Краде тянущей, выворачивающей душу тоской. Она сама была еще совсем недавно ходячей требой и подносила торжественным идолам Капи, и доморощенным чурам селитьб — в каждой устанавливали свое требище — но такого не испытывала ни разу.

Забытая богиня была жива, но томилась где-то, не имея выхода. Беспросветная, нечеловеческая тоска. А затем — уже знакомая тревожная радость, ласка, тепло материнских объятий. Все словно пропало: и бормочущий древние слова на непонятном языке Бер, и мрачные своды пещеры, и кипящая кровь на камне, пожираемая огнем. Крада опускалась в мягкую нежность, обволакивалась потусторонним туманом, изо всех сил пыталась понять сквозь гул молящих голосов, уже давно ушедших