Соткана солью - Полина Раевская

– Так, нам надо придумать план, – решаю не откладывать в долгий ящик, и Монастырская подхватывает мой энтузиазм, в который раз доказывая, что лучше подруги просто не бывает.

Глава 36

– Заеду за тобой через часик, нормально будет? – спрашивает Богдан, позвонив мне сразу по возвращению в Элэй.

Я сижу в своем офисе в Вествуде, обложенная кипой документов на подпись, смотрю с высоты пятнадцатого этажа на кишащий студентами бульвар и прихожу в ужас от мысли, сколько внимания привлечет появление Красавина.

Как бы он ни отрицал, а узнаваемость у него среди молодежи и, уж тем более, фанатов бокса есть и хорошая. Попасть в их фокус – последнее, что мне нужно. Однако, в очередной раз талдычить об огласке, душнить и портить радость предстоящей встречи совершенно не хочется.

Я ведь ждала этого звонка. После того раза пару дней назад сама я больше не звонила. Боялась показаться навязчивой, чувствуя себя при этом школьницей, которой неловко писать первой: вдруг тогда парень решит, что ее интерес больше, чем его.

Насколько это близко к истине, понятие не имею, но я не намерена раскрывать заведомо проигрышную карту. Тем более, когда Красавина так закрутили дела, что он едва успевал послать пару коротких смс.

Знаю, это до невозможности глупо и по-детски, но что я могу сделать? Себя в один миг не переделаешь. Вот и скучаю тихо, радуюсь, молча и отвечаю уклончиво:

– Не нужно заезжать, я на машине, просто скажи, куда подъехать.

– Это сюрприз, так что не обсуждается. Машину твою отгонит мой ассистент, просто дашь ему ключи.

Черт! И вот как тут казаться милой и без загонов?

Видимо, только предпринимая еще парочку безрезультатных попыток, чтобы в конечном счете услышать недоуменное:

– Ло, в чем дело?

Мысленно выругнувшись и чувствуя себя заведомо виноватой, невольно огрызаюсь:

– Я ведь уже говорила, что не хочу огласки. Тут полно студентов, туристов и…

– Окей, я понял, не заводись, – тормозит меня Богдан и с шумом втягивает воздух, явно призывая себя к спокойствию. – Сейчас скину адрес, приезжай. Тут никого не будет, так что не волнуйся.

Он говорит ровно, а мне кажется, что энтузиазма в голосе стало на порядок меньше, и от этого все внутри сжимается.

В аэропорт Боба Хоупа в Бербанке мчусь, гонимая лишь одним желанием – загладить вину и как-то исправить испорченное настроение. Я совершенно не думаю, что меня ждет и куда мы, судя по всему, полетим. Мне просто хочется увидеть Богдана и…

Застыть истуканом, не поднимая глаз, пока он уверенно преодолевает расстояние между нами. Внутри все искрит, трепещет от предвкушения и осознания, насколько я соскучилась. Мне хочется, как в тех фильмах побежать навстречу, броситься на шею, смеясь и целуясь, но что-то, как всегда, не дает. Сковывает по рукам и ногам, отчего лицо приобретает еще более постное, чопорное выражение.

Господи, ну почему ты такая деревянная? Ну, улыбнись хотя бы, покажи, что рада! – силюсь растормошить себя, мысленно коря, как это делал всегда Долгов, называя мумией с эмоциональным диапазоном зубочистки. Но увы, будто блок какой-то стоит. Ни взломать, ни подобрать пароль. Только поджимать еще сильнее губы и трещать по швам от марсианского шторма внутри зубочистки.

– Ну, привет, вредина, – улыбается Красавин, без лишних расшаркиваний заключая мое лицо в свои мазолистые от штанги и турников ладони. Он по традиции весь в черном, безразмерном, поглощает меня, словно туча луч света и одним своим присутствием сводит все мои переживания в ноль. Я смотрю в эти лукавые, смешливые глаза, в которых нет ни грамма осуждения или раздражения, и меня как-то разом отпускает из тисков скованности и отчуждения.

– Привет, – выдыхаю с улыбкой, которая без всяких усилий расцветает подобно цветку в весеннем тепле. – Как ты?

– Как Спящая Красавица: жду – не дождусь свой поцелуй.

Раскрасневшись, смеюсь, но все равно приподнимаюсь на носочки и легонько касаюсь подрагивающих в улыбке губ. Вплетаю пальцы в короткий ежик на затылке и льну всей собой.

Пусть я не привыкла проявлять инициативу, но сейчас хочется. Хочется втягивать заполняющий собой все пространство сочный, по-пацански дерзкий запах чего-то хвойно-цитрусового. Хочется медленно, играючи касаться языком приоткрытых в ожидании губ, посасывать их по очереди, ощущая сладковатый холодок мяты и растекающееся по телу густое, обжигающее, как горячий воск, томление.

Втянув с шумом воздух, углубляю поцелуй и едва сдерживаю стон от ответного влажного толчка. Богдан сгребает меня в охапку, чуть присаживаясь. Предплечьями подхватывает под ягодицы и приподнимает, отклонившись назад, отчего я успеваю лишь громко выдохнуть, прежде чем Красавин жадно сминает мой рот мокрым, глубоким поцелуем, от которого голова идет кругом, а тело начинает гореть, воспламеняемое искрами удовольствия.

В эту секунду я забываю обо всем. Есть только наши сплетающиеся языки, пошлые чмоки, одно рваное дыхание на двоих и дикая потребность быть ближе, от которой хочется скулить в сильных руках, алчно вжимающих меня в натренированное, мощное тело, под которое я бы без раздумий легла сейчас. Но я лишь стекаю по нему, проезжаясь животом по уже возбужденному члену, от чего меня прошибает высоковольтным разрядом, а низ живота стягивает горячим жгутом. Одна мысль, что Богдан так сильно хочет меня, жаждет и уже готов, доводит до сумасшествия и безбожно мокрых трусиков.

Кончики туфель касаются асфальта, но я не чувствую опоры под дрожащими ногами, теряюсь за глубокими поцелуями, напористыми толчками языка и бесцеремонно-скользящими по моему телу горячими ладонями. Мне так хорошо…

Так невыносимо, до дрожи хорошо, что я бы не останавливалась, но проклятого воздуха не хватает, и постепенно поцелуй из остервенело-неистового становится тягуче-медленным, прерывистым.

Богдан скользит губами по шее, проходится по ней широким мазком языка, вызывая у меня мурашки, и мычит от удовольствия, бесстыдно потираясь эрекцией о мой живот и тиская меня за задницу.

– Соскучилась по своему щеночку, Капустка? – по-тигриному бархатисто урчит он, не сводя с меня дразнящего, заволоченного туманом вожделения взглядом. Я хмыкаю, не видя смысла что-либо отвечать. Это “своему” растекается теплым, мягким елеем внутри. Необъяснимо приятным и вместе с тем явно ничего не значащим.

Наверное, другая женщина как-то поддержала бы атмосферу, пококетничала бы, но я слишком смущена и… я – это я: зажатая, закомплексованная зубочистка.

Честно, мне до сих пор не верится что так вообще бывает. Что страсть может быть настолько сильной, что в самом деле затыкает голос разума и превращает человека в нечто настолько нуждающееся, бесстыжее, ведомое одними инстинктами. Даже сейчас