Соткана солью - Полина Раевская

черта не добился, но мнил о себе… Ну, и как все эти неудачники, когда дебет с кредитом не сходился, отрывался на нас с матерью за свою никчемность. Потом я, наконец, подрос, и он решил, что вот она – его возможность реализовать свой потенциал. Мне было шесть лет, когда он привел меня к себе на тренировку, я тогда уже знал, что такое получить от взрослого мужика под дых и, естественно, боялся ударов, как огня.

Богдан невесело усмехается своим воспоминаниям, а у меня чуть ли волосы дыбом не встают. Вот тебе и “все, как у всех”.

Дать ребенку под дых – у меня это в голове не укладывается. Это как вообще? Богдан меж тем продолжает:

– В общем, бокс стал для меня настоящим адом. Я боялся боли, папаша злился, срывался еще больше, и это был замкнутый круг.

– А мама что?

– А что мама? – вскидывает напряженный взгляд, явно готовый отстаивать свою мать. – Получала пиздячек от профессионального боксера, и психика пошла по одному месту, а потом, когда папаша закрутил шашни с ее подругой, окончательно слетела с катушек. Развод и вовсе добил. Теперь каждую осень-весну обострение, и никакие даже самые лучшие препараты не помогают. Чудит, потом лежит в диспансере пару недель, потом возвращается домой, живет пару месяцев нормально, потом опять все по кругу. Отец тогда воспользовался ее нестабильным состоянием и, чтобы не платить алименты, отсудил права на опеку. До тринадцати лет я жил с ним и его шаболдой. А потом бабушка с дедушкой, наконец-то, с ним договорились, да и я такую веселую жизнь устроил его новой семейке, что они посчитали за счастье от меня избавиться. Вот, собственно, и вся история, – разводит Богдан руками и растягивает губы в наигранной улыбке, а я уже и сама не рада, что настояла на разговоре, ибо стоит только представить, что он умолчал и всю эту “веселую жизнь” с папашей-тираном, и чужой теткой, как в дрожь ужаса бросает, а вопросов вспыхивает еще больше, чем прежде.

Как он все это пережил? Как вернулся к ненавистному спорту? Как преодолел страх и смог достичь такого ошеломительного успеха? Как вообще у него получается вот так, несмотря на бэкграунд, легко, с улыбкой, вопреки?

И ведь это не маска, не напускное, он действительно такой… Будто все невзгоды с него, как с гуся вода.

– Эй, Капустка, ну ты чего загрузилась? Все давно уже прошло и забылось. Вон смотри, щас картошка сгорит.

Спохватившись, бросаюсь к шкварчащей сковороде, но все равно не могу отделаться от ступора.

Я ведь даже подумать не могла, что за развеселым фасадом все настолько сложно и серьезно. Теперь не по себе за те свои мысли, будто боксерик слишком молод и еще горя не знает, не падал никогда, когда там, оказывается, и падал, и вставал, и горе не просто знает, а отвечает на него улыбкой, победами и несгибаемой волей, не позволившей ни то, что сломаться, а отколоться даже мало-мальскому кусочку.

Цельный, сильный, настоящий. Мужчина, а никакой не мальчик. А вот я, как ребенок, ей богу, до сих пор мыслю шаблонами и от этого как-то неловко.

Глава 34

– Давай-ка, я лучше сам, – цокает с досадой Богдан и забирает у меня деревянную лопаточку, когда я в очередной раз впадаю в ступор от накативших размышлений. Перед глазами стоит маленький мальчишка, которого бьют и не просто бьют, а по-мужицки – кулаками и куда придется.

– Ну, что такое? – вздыхает Богдан, заключив мое лицо в ладони и, видимо, что-то углядев на дне глаз, тут же сокрушается. – Так и знал, что не надо рассказывать. Слушай, мое детство – это…

– Это кошмар, просто кошмар! – вспыхиваю возмущенная явной попыткой приуменьшить проблему. – У меня в голове не укладывается, как так вообще можно с ребенком!

Не находя слов, взмахиваю руками и отхожу от плиты, а то того и гляди взорвусь, особенно, когда Богдан продолжает сводить все в “подумаешь, ерунда какая”.

– Было и прошло. Вырос ведь, сытый, чистый, здоровый, ну, получал пиздов, но …

– Не делай из меня дурочку, я прекрасно могу представить, что ты умолчал. Если не хочешь об этом говорить – не говори, но не надо оправдывать жестокое обращение и абьюз. Это ненормально!

Я ожидала, что Красавин начнет спорить и доказывать, что все не так, но, улыбнувшись, он бросает на меня теплый-претеплый взгляд и спокойно произносит:

– Я и не оправдываю. И нормальным не считаю, но зацикливаться не хочу. Я и так потратил на это дерьмо все свое детство и юность. Оно чуть не утянуло меня на самое дно. Я так злился… Ты не представляешь, как я злился. Меня рвало на части от ярости и бессилия. Я ненавидел весь мир и готов был его уничтожить, но по итогу уничтожал только себя. Мой протест и мои выходки назло вылились в банальное бродяжничество, и всякую дичь. К тринадцати годам я перепробовал все, что только может перепробовать подросток с нулем в кармане. Я курил, пил, воровал, дрался… К тому времени страх трансформировался в непроходящую агрессию, да и к боли я привык, поэтому не было ни дня, чтобы я кого-нибудь не измочалил. На меня постоянно жаловались, папашу таскали по инспекторам и прочим инстанциям. Я пропускал школу, на тренировки ходил через раз – это был ад. Просто ебаный ад! Иногда я сбегал к бабушке с дедушкой в Подмосковье, но папаня вечно возвращал меня обратно, и все начиналось по-новой, пока ему не надоело, – Красавин невесело хмыкает, а я только сейчас вспоминаю, что надо дышать. В груди щемит, и я не знаю, что сказать. Благо, Богдан продолжает. – Знаешь, многие, когда рассказывают про свою жизнь, говорят, что херня, которая с ними приключилась, сделала их теми, кто они есть сейчас, но в моем случае это не так. Она меня едва не замордовала. Я бы стопроцентно сдох от какого-нибудь бутирата или бормотухи, или меня просто-напросто прирезали бы где-нибудь в подворотне, как бешеную псину – вот и все, что она бы со мной сделала, если бы не бабушка с дедушкой. Только благодаря им я тот, кто я есть сейчас. Они помогли мне найти свой путь, направили мою агрессию в нужное русло: на победы, а не деструкцию. Да, мотивацией было утереть нос отцу, но силы я черпал не из злости, а из любви и понимания, которыми меня окружили дедушка и бабушка. Они… – он