Соткана солью - Полина Раевская

тяжело сглатывает, а я и вовсе едва сдерживаю слезы. – Они прошли вместе со мной весь этот тяжелый путь трудного подростка. Переехав к ним, я не стал вдруг примерным мальчиком. Еще год мотал нервы, не зная, как перестроиться, как влиться в эту новую, нормальную жизнь, где не надо защищаться и скалить зубы. Мне было сложно, я был сложным, диким, как волчонок, но они нашли ко мне подход, и со временем пришло понимание, что можно по-другому, что можно быть другим. Не таким, как мой папаша. Что моя злость и ненависть, она калечит только меня и тех, кто меня любит, а остальным на нее насрать. Сожрет она меня, сломает, вознесет куда-либо, никому это не интересно, у всех своя жизнь. И я решил, что не позволю больше этому дерьму портить свою. Что она тоже у меня должна быть. Настоящая, а не та, что осталась за дверьми папашиной квартиры. Это не значит, что я нормализовал или обесценил тот ублюдский опыт, просто я не хочу придавать ему того значения, которое он не заслуживает. Мир должен знать, что чемпионов, делают не события, которые их ломают и толкают на дно, а люди, вовремя протянувшие им руку помощи. Мои достижения, мой успех, я – это не заслуга моего отца и его жестокости, это огромное терпение, колоссальная поддержка и вера в меня моих дедушки и бабушки. И именно это, прежде всего, я буду помнить и транслировать миру, как бы пафосно это ни звучало. Потому что я, блядь, скорее соглашусь на проплаченный бой, чем позволю куску говна иметь хоть какое-то отношение к моей жизни. Так что давай уже закроем эту тему, много чести для всякой хуйни.

Он отворачивается к плите, а я смотрю на широкий разворот плеч и понимаю, что до дрожи и сжимающего сердца хочу обнять этого гордого, сильного мальчика, который ничего не забыл, но стойко и упрямо не позволил себе сломаться.

Шаг, второй…

Я даже не задумываюсь, что делаю и какую черту пересекаю. Просто прижимаюсь всей собой к напряженной спине, обхватываю крепкий торс и, уткнувшись носом между лопатками с мощными, хорошо развитыми, трапециевидными мышцами, жалею того ребенка, что видел столько боли от человека, который должен быть главной опорой и защитой.

Богдан на мгновение замирает, а потом кладет теплые руки на мои, сцепленные в замок на его поясе, и нежно поглаживая, иронизирует:

– Ну, хоть какая-то польза от этого дерьма. Если бы знал, Капустка, что ты падка на слезливые истории, поплакался бы сразу.

– Да ну тебя! – смутившись, хочу отстраниться, но Красавин не позволяет.

– Все-все, молчу, давай постоим так чуть-чуть. Какие у тебя крохотные ладошки.

– Это просто ты большой, – выдаю, не подумав, и, конечно же, мне тут же прилетает насмешливое:

– О, да, детка, я большой. Проверить хочешь?

Я закатываю глаза. Богдан сдвигает мою руку до резинки сидящих на бедрах шорт и все, приплыли. Иронии, как не бывало. Чувствую ладонью его подрагивающий, каменный пресс, жар его тела и меня бросает в сладкую дрожь от внезапно нахлынувшего ощущения интимности происходящего, однако я не пасую. Смущаюсь только, как девочка, но звучу вполне себе скучающей, пресыщенной стервой:

– Ну, и чего замер? Продолжай, вдруг там и время не на что тратить.

У Богдана вырывается смешок. Засмеявшись, он поворачивается и дразняще тянет:

– Ая-яй, а такой приличной казалась. И где теперь скромная Капустка, м? – он смотрит мне в глаза с тем разгорающимся, первобытным огнем, который не спутаешь ни с каким другим и, проведя костяшками пальцев по моей щеке, проникновенно шепчет севшим голосом. – Что, нечего сказать?

– Ну, почему же, – отвечаю также едва слышно, завороженная этим обоюдным, катасторофически пьянящим влечением, разлившемся подобно нефти в океане, уничтожающим всякую мало-мальски разумную мысль, иначе не объяснить последовавшую, кокетливую остроту в моем исполнении. – Будем считать, что я только что почтила ее скоропостижную смерть минутой молчания.

Богдан, засмеявшись, обхватывает мое лицо и наклоняется, чтобы поцеловать, но в миллиметре от губ замирает.

– Блядь, эта пневмония!

Он с шумом втягивает воздух и, тяжело сглотнув, проводит большим пальцем по моим губам, который я тут же прикусываю и, глядя в потемневшие глаза, провожу по солоноватой подушечке языком, чувствуя, как во мне под этим алчущим, вспыхнувшим взглядом просыпается что-то такое незнакомое, дерзкое, жаждущее.

Надавив, Богдан проталкивает палец чуть глубже мне в рот, и я позволяю. Обхватываю его губами и начинаю медленно посасывать, лаская языком и продолжая пристально смотреть в глаза.

Я не знаю, почему из меня лезет эта пошлость, но она лезет, сочится из каждой поры и требует свое: соблазнять, дразнить, бросать вызов и доводить до предела, чтобы дышал вот так прерывисто, едва сдерживая желание, жрал дикими глазами и шептал хрипло:

– Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя на этом столе?

– А ты сможешь? – бросаю насмешливо, с пошлым хлюпом выпустив его палец изо рта.

– Хочешь поспорить? – грубо растирает он слюну по моему рту, но меня это заводит еще больше. Однако, несмотря на то, что мои трусики явно насквозь, спорить не хочу. Знаю, что теперь его даже пневмония не остановит. Но мне не хочется, чтобы наш первый секс был через силу и наскоро с мыслями, когда там очередной приступ.

Хочу, что как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой. И хочу настолько, что запретить себе уже вряд ли получится.

Глава 35

– А если я влюблюсь?

– Ну, и влюбись, – бросает в своей привычной, беспечной манере Монастырская и, откинувшись на бортик джакузи, продолжает. – Все так говорят, как будто это легко – восхищаться кем-то.

Я хмыкаю и делаю глоток травяного чая.

В том, собственно, и беда: Богданом Красавиным восхищаться не составляет особых сложностей. Я, конечно, натура не влюбчивая, но и до секса вроде мне особого дела никогда не было, а теперь только о нем и думаю, так что с Красавиным не угадаешь. С ним вообще все мои настройки слетают в ноль, и это пугает.

Я хоть и почти решилась на “загул” – словами моей маменьки, – но стоит только остаться одной, как вновь выползает миллион сомнений, думок, опасений. Вспоминается сразу и разница в возрасте и то, что Красавин – медийная личность, и просто красивый, богатый парень, залезть в штаны которому норовит прорва голодных, молоденьких девочек. И хоть ты тресни, мне с ними не тягаться ни упругостью кожи, ни девчачьим задором. Оно, может, и ни к чему, у Красавина явно свои