Соткана солью - Полина Раевская

Какой смысл?

Удовольствие я вряд ли получу, а просто для здоровья… тоже как-то странно. Я даже не мастурбировала никогда.

Теперь же, с Красавиным то ли все совпало, то ли… Даже не знаю, с чего вдруг, но хочу. Примитивно, пошло, по-животному, до сбивающегося с ритма сердца и постыдно влажных трусиков. Хочу, чтобы трогал, целовал, вылизывал, хочу сама трогать, ласкать, целовать, пробовать. Хочу его член: узнать на вкус, обласкать, облизать, ощутить глубоко-глубоко внутри себя. И плевать, что вероятно, как всегда, не кончу. В одном я уверена на все сто – стонать под Богданом Красавиным я буду, не потому что так принято и вроде бы надо, чтобы мужичок не ущемился, а потому что мне будет хорошо.

Хорошо, как минимум, на ментальном уровне. Ибо он первый мужчина, которого я захотела. Действительно захотела: грязно, по-взрослому, телом.

Своим худеньким, закованным в жесткие рамки диет и спорта, и как следствие, с пониженным гормональным фоном, но все равно жаждущим телом, истосковавшимся по настоящей, мужской ласке и просто по мужчине, который не станет сравнивать и захочет именно меня, а не просто справить нужду, по мужчине, которого у меня никогда не было и, как я думала, уже не будет.

Но вот он, прямо передо мной, а я сижу, смотрю на него и боюсь до ужаса этого совершенно неясного притяжения, своих диких, примитивных желаний и того, что они идут вразрез голосу разума. Голосу, который с каждой встречей, а то и минутой становится все тише и тише.

К чему это приведет? Понятие не имею, знаю лишь одно – если бы Богдана не скрутило, я бы позволила ему зайти настолько далеко, насколько он сам бы захотел и будь, что будет.

Пусть даже, проснувшись с ним в одной постели, меня накроет паникой и самоуничижением, потому что мое мышление, мои настройки не умеют просто, без “а дальше-то что?”. Я наверняка начну загоняться, ведь переспать с местным фак-боем – сомнительный успех, одноразовое достижение, а надо ведь, чтоб, если не навсегда, так хотя быть первой в списки экстренных вызовов, меня ведь учили работать на перспективу, а какие перспективы с парнем на пятнадцать лет младше?

Вот-вот, смех да и только, но именно сейчас почему-то все это кажется таким далеким, таким незначительным.

Единственное, что стоит внимания – это неугасающая нужда, похожая на ломку, когда изнутри потряхивает и не знаешь, как сесть, встать, лечь, чтобы унять этот, прости господи, зуд.

Дожилась – называется: в сорок годочков шарахнуло, будто мне снова пятнадцать. Хотя чему удивляться? В пятнадцать меня не шарашило, я мечтала о возвышенных вещах и еще долго продолжала мечтать, даже встретив Долгова. Не было у меня по отношению к нему дрожащих коленок и мокрых трусов, я им любовалась, восхищалась, хотела его не столько телом, сколько своей наивной душой, чтоб только я и он единым целым, Долгов же тупо, как озабоченный придурок залипал на “охуенных сиськах”, не в силах поверить, что у худышек может быть четвертый размер.

Господи, как же мне было стыдно в наш первый раз, когда он выдал, что это самая “пиздатая грудь”, какую он видел!

Я тогда хотела провалиться сквозь землю в целом, и от этой фразы в частности. Для девочки, которой мать постоянно талдычила о колхозной отцовской породе и титьках доярок-поярок, придурошный восторг любимого парня стал шоком. Но спасибо Сереже за то, что сам не ведая того, каждый раз отвешивая вульгарные комплименты моей груди, потихонечку избавлял меня от многолетнего комплекса, методично взрощенного моей плоскогрудой мамой. И хотя с возрастом пышная грудь не перестала быть проклятьем, которое сутулило спину и делало невозможными многие вещи, все же я стала относиться к ней даже с некой гордостью.

Правда, после двух вскормленных детей, редукционную маммопластику все равно пришлось сделать, ибо вид грудь имела уже далеко не тот горячий, что в юности. Да и вообще все уже давно не такое, как в юности, но глядя на кричащие мюли на своих ногах, впервые проскальзывает мысль – а может и не надо, как в юности, может надо просто шагать по этой жизни ярко и наслаждаться этим?

Ответ и решение, конечно же, не приходят в одночасье, но я обещаю себе подумать над ними. И думаю, а не улепетываю, сверкая новыми мюлями, когда Красавин восстанавливает дыхание и, откинувшись спиной на корпус кровати, с шумом выдыхает.

– Дать тебе воды? – спрашиваю тихо и, не сдержавшись, приглаживаю растрепавшиеся темно-русые волосы. Однако, дело вовсе не в моей несколько обсессивно-компульсивной любви к порядку, а просто потому что хочется коснуться, хочется проявить заботу и даже нежность.

Волосы Богдана невероятно мягкие, приятные наошупь. Вспоминаю, как грубо цеплялась за них всего пару минут назад и становится не по себе.

Вспыхнув, торопливо поднимаюсь, чтобы налить воды и как-то справиться с нахлынувшим стыдом, но Красавин останавливает меня за запястье, и аккуратно притянув к себе, легонько касается губами местечка, где пульс слышен отчетливее всего, а теперь и вовсе зашкаливает.

– Извини за облом, Капустка, – выдыхает Богдан с ласковой насмешкой, будто читает меня, как открытую книгу. Это смущает и, само собой, бесит.

– Не волнуйся, я не слишком расстроилась, – парирую слегка язвительно, чисто для острастки, на что Красавин понимающе ухмыляется и дразнит:

– Но и не обрадовалась.

Резонно, но вслух продолжаю корчить незаинтересованность.

– Ну, я не настолько жестока, чтобы радоваться чьим-то мученьям.

Красавин усмехается и окидывает меня игривым взглядом, поглаживая запястье, отчего кожа начинает гореть.

– А что насчет ужина с мучеником? Это попадает в предел “не настолько жестока”?

– Скорее – в “настолько обнаглевший”, – парирую чопорно, делая шаг назад и аккуратно высвобождая руку из плена горячих, длинных пальцев. Так легче дышится и соображается.

– По-моему, это лучший тандем для жареной картошки при свечах, – следует невозмутимый ответ. – Что скажешь?

Я бы сказала “да”, тем более, когда Красавин так смотрит, что все внутри меня улыбается той спрятанной от всех десневой улыбкой. Но уже почти первый час ночи, а вбитые с детства правила не так просто искоренить одним желанием и сопутствующим настроением, да и в моем возрасте нужно думать о фигуре.

– Поздновато уже для чего-либо при свечах, во всяком случае, мне, – отвечаю сухо, но с нескрываемым вздохом сожаления.

– Кто тебе эту чушь сказал?! – приподнимает Богдан бровь.

– Время, – лаконично киваю на часы. Красавин, фыркнув, поднимается с пола