Соткана солью - Полина Раевская

Взвинченная решительно иду в душ, а после, отгоняя сомнения, ложусь в хрустящую, пахнущую цитрусовым кондиционером, постель, уверенная, что не усну. Но стоит шторам блэкаут с шелестом проехаться по электрокарнизу, погружая комнату в кромешную темноту, засыпаю сразу же.

Сплю без снов, глубоко, безмятежно, комфортно, пока не раздается откуда-то издалека стук в дверь. На автомате, почему-то решив, что это клининг, бросаю сонно:

– Войдите.

– Капустка, ты спишь что ли еще? – слышу удивленно-хрипящий, но все равно узнаваемый голос боксерика, выдергивающий меня из сна, как та жуткая дверь первый молочный зуб.

Подорвавшись, непонимающе оглядываюсь и, рефлекторно нащупав кнопку светильника, включаю его.

Мягкий свет слепит, и мне требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть. Прищурившись, приподнимаюсь на локтях, наблюдая, как Красавин, держа перед собой какие-то коробки, бесцеремонно проходит в комнату. Мозг спросонья работает заторможенно, поэтому мысль, что надо бы возмутиться и выгнать наглеца взашей, приходит с сильным опозданием.

– Вау, – замерев в изножье кровати, тянет Богдан с восторженной улыбкой ребенка, увидевшего деда Мороза. – Да ты у нас кудряшка, оказывается!

С ужасом застываю статуей самой себе и едва сдерживаюсь, чтобы со смачным матом не нырнуть викторианской девстрвенницей под одеяло.

Голову-то после душа так и не высушила, а с моей вьющейся, непослушной гривой это катастрофа под названием “домовёнок Кузя”. Представив его в ворохе одеял ненакрашенного, отекшего с синяками под глазами, хочется перекреститься, причитая, как бабуля любила: “Батюшки, страсти-то какие!”, но я, лишь вспыхнув агитационным плакатом СССР, рычу:

– Выйди!

И сама же подрываюсь с кровати. Благо, футболка длинная и прикрывает задницу, пока я пылающим факелом спешу в ванную, чувствуя жалящий ноги все фиксирующий взгляд.

– То войди, то выйди… ты уж определись, Капустка, а то я сочту за намек, – несется мне вслед вместе с тихим смехом, который тут же сменяется надрывным кашлем.

Так тебе и надо! – парирую мысленно, захлопнув дверь ванной, хотя в глубине души радуюсь: на первый взгляд, боксерик выглядит, куда лучше, чем утром. Видимо, дорогущие антибиотики начали действовать. Что ж, хоть какая-то хорошая новость.

Не глядя в зеркало, сразу же иду по-новой мыть голову, а после привожу себя в порядок и вытягиваю феном все это вьющееся безобразие, из-за которого в школе к классической Ларисе – крысе прибился нелепый “барбараш”, а в юности тупые песенки по типу “Кудри вьются, кудри вьются, кудри вьются у блядей, почему они не вьются у порядочных людей?”.

И не то, чтобы я к сорока годам не изросла этот комплекс, просто, чтобы эти проклятые кудри выглядели удобоваримо, а не взрывом на макаронной фабрике, нужно постоянно укладываться, а это простите, время, которого у меня никогда не было. То тысяча кружков – только и успевай носиться, то гиперактивные дети с мужем, которому “подайте-принесите” и непременно в ту же секунду, то свой бизнес, поэтому выпрямить, выгладить, собрать в тугой пучок – стало лучшим решением, а со временем привычкой, которая, как известно, вторая натура.

Вот и сейчас за неимением любимых средств просто собираю все в хвостик и, пощипывая щеки, пытаюсь придать своему лицу хоть какую-то свежесть. Увы и ах. Отражение блеклой, измученной тетки краше не становится. Лишь некогда нелюбимые веснушки на щеках и носу, придают лицу немного живости и озорства.

Повздыхав, накидываю халат и собравшись с силами выхожу в комнату. Без привычной брони из макияжа, костюма и каблуков чувствую себя маленькой, неуклюжей и очень-очень неуверенной. Особенно, когда слышу звучное цоканье Богдана, расположившегося в кресле напротив кровати.

– Ну вот, такую красоту… спрятала, – то, что он хотел сказать “испортила” и ежу понятно.

– Я сама знаю, что меня портит, а что – нет! – садясь на кровать, отрезаю жестко, на что Красавин тут же вскидывает руки в примирительном жесте.

– Не злись, Капустка, тебя ничего не может испортить, просто твои кудряшки очень милые и тебе невероятно идут, поэтому нет смысла так стремительно их прятать.

– Я не прячу…

– Угу, я понял.

Смутившись, опускаю взгляд. Все так неловко.

– Ну? И почему ты не в постели? – включаю строгость, чтобы как-то справиться со смущением.

– Приглашаешь?

Глава 31

Господи, какое ребячество?!

Закатываю глаза и пытаюсь не улыбнуться, ибо игривость боксёрка, облачённая в сиплый голос выпивохи со стажем, слишком комична.

– Вижу, ты идешь на поправку, – иронизирую, закинув ногу на ногу, изо всех сил борясь с неловкостью.

– Твое присутствие исцеляет, – сводит Красавин мои попытки на «нет» и прикусывает изнутри нижнюю губу, тоже сдерживая улыбку, прекрасно осознавая эффект.

– Неужели, – хмыкаю, не зная, что ещё сказать.

Игривый, подначивающий взгляд нагло скользит по моим ногам: лодыжкам, коленям, бёдрам. Не пропуская ни единого сантиметра проходится по талии и поднимается к груди, заставляя меня покрыться мурашками и едва сдерживать желание свернуться в незабвенную креветку.

– Все рассмотрел?

– А надо?

У меня вырывается смешок. И как прикажете разговаривать с этим непрошибаемым?

– Как себя чувствуешь? – решаю сойти с опасных рельсов.

– Голодно.

И снова этот блядский прищур бэд-боя: насмешливо-игривый и в то же время действительно голодный, от которого по позвоночнику ползет сладкая змейка мурашек, а внутри начинает мелко-мелко подрагивать. Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не выдать себя и продолжать сидеть ровно, не зажимаясь робкой девственницей.

– Если ты думаешь, что эти примитивные приемчики работают, то спешу тебя разочаровать.

– Не работают? – наигранно сокрушается Красавин и тут же заходится кашлем. Он по-прежнему надрывный, но уже не такой продолжительный. – Черт! – морщится Богдан, выдыхая с хрипом, когда приступ отступает. – Надо, значит, переходить к тяжелой артиллерии.

До меня не сразу доходит, что имеется в виду. Я просто смотрю беспокойно и едва держусь, чтобы не вызвать врача. Только, когда Красавин, взяв обувные коробки, подходит ко мне и садится на корточки у моих ног, понимание обрушивается шестибальным цунами, и утихнувшее было по-девчоночьи нелепое волнение вновь вспыхивает с новой, удвоенной силой. Я застываю женой Лота, осязая каждой клеточкой своего существа это мощное, мужское присутствие, давящее своей сильной, напористой энергетикой. Смотрю на широкие, мускулистые плечи, чуть прикрытые майкой-борцовкой, на венистые предплечья, большие кисти рук, и сглатываю. Тяжело. Вязко. И да, черт побери, голодно!

– Что ты… – выдыхаю едва слышно, чувствуя головокружащий, терпкий запах, смешанный со свежестью геля для душа.

– Угадаешь? – облизнув свои порнушные губы, тихонько предлагает Красавин, кивнув на коробки. Он лукаво заглядывает мне в глаза, а меня ведет. Вспоминаю его жадные поцелуи-укусы, прикосновения горячих,