Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

Мы поднялись на гребень.

И нам открылась река.

Серая и тяжёлая, она лежала внизу, как старое железо, и тянулась влево и вправо, теряясь в лесных туманах с обеих сторон. Берега оказались низкие, в реденьких тёмных кустах.

Лёд лежал двумя цветами. У берегов он был белым и толстым, накрытым снежным одеялом, промёрзшим в твёрдую корку — по такому можно катать телегу. Но дальше, к середине, лёд становился прозрачнее и темнее — под ним угадывалась чёрная вода, медленно идущая своим зимним ходом.

Самая середина была худшей. Полоса тонкого льда шла поперёк реки шириной шагов в сто, и через неё нам нужно было пройти, никуда не сворачивая.

Я остановил коня. Триста шагов, может, триста пятьдесят. Лошадей мы оставим тут — посередине провалит обоих сразу.

Да, я мог бы использовать лёгкий шаг и попытаться перетащить Фому, но даже у моих ресурсов были ограниченные возможности. Смог бы сам? Да, смог бы. Но не с этим толстяком. Перелететь реку и оставить Фому одного? Если тварь вырвется на середине реки, я должен быть рядом, чтобы в случае чего снести ему голову до того, как генерал возьмет контроль.

Чёрт.

— Парень…

Я не ответил — зачем-то считал шаги.

— Парень!

— Слышу.

— А мне, когда семь лет было, я вот под такой лёд провалился.

Я повернул голову. Фома смотрел вниз, на реку, и лицо у него было странное.

— О чём это ты?

— То случилось на речке у нашей деревни. Тоже в ноябре, лёд только встал. Я худой был, лёгкий — папка надо мной смеялся, не сын, говорит, а щепка, ветром унесёт. У нас собака пропала, рыжая, Рэнка. Я по льду пошёл её искать — мне казалось, что я виноват, потому что не покормил утром. И вдруг под ногами лёд застонал. Знаешь, как лёд стонет? Гудит, как больная корова.

Конечно, я знал. Лёд предупреждает один раз, и кто услышал, тот живёт.

— Я не услышал, — продолжил торговец. — Ушёл сразу с головой, хех. Воду вот помню — она была такая чёрная, что я не понимал, открыты у меня глаза или закрыты, представляешь? Холод был собачий. И ещё помню, что мне почему-то не было страшно. Должно было быть, правильно? А не было. Я только мыслью свою запомнил: «Вот, значит, и всё».

Фома помолчал.

— Меня вытащил дядя Прохор, рыбак, и Тихон-плотник. Я уже синий был, не дышал. Целый час на берегу откачивали — катали по снегу, тёрли, по груди стучали.

— Час?

— Ну… Может не час, не знаю. Так говорят. Прохор матери уже сказал — мол, простись. А она не простилась. Так говорят. И вот через час я кашлянул. Выжил.

Я слушал.

Час — это враньё. В прошлой жизни пацан под лёд провалился, мне самому тогда лет пятнадцать было. Я тогда присутствовал, когда дед с друзьями откачивал — минут семнадцать прошло. Не знаю, так или нет, но, кажется — дальше уже не возвращают, там уже всё.

Фому откачивали минут десять, может пятнадцать. А мать в ужасе помнит, что целый час. И те, кто спасали, тоже подхватил эту байку, потому что мужикам нравится, когда дело выглядит серьёзнее, чем было на самом деле. Так и осело у них в памяти — час.

Это значило, что Фоме сильно повезло. Под лёд он ушёл, должно быть, на минуту, на полторы. Не на пять и не на десять. Иначе бы не вернулся.

— Мать потом всю жизнь говорила: смерть тебя пометила. Интересно, да? Мать у меня странная была… Верила во всякое. Говорит, раз смерть отпустила — значит, потом возьмёт. Поверье, мол, такое — кого вода один раз не приняла, того она потом должна забрать. Долг у неё с человеком. Бабьи сказки, Макс. Я столько лет это не вспоминал, а сейчас вот что-то нахлынуло.

Семилетний пацан, ушедший под воду на полторы минуты — это не «помеченный смертью». Это просто живучий пацан. Каких в любой деревне найдётся. Мужики тонут и возвращаются, бабы рожают мёртвых и потом живых рожают, дети болеют и встают на ноги. Жизнь штука цепкая.

Где-то внизу, у самого берега, скрипнул лёд — звук, как будто кто-то стучал деревянной палкой по стеклу. Звук пошёл по реке во все стороны и затерялся в сером воздухе.

— Дурь это всё, — сказал Фома громче, словно отгоняя от себя эти мысли. — Дурь. Поехали.

Я тронул коня, и мы спустились с холма к самой воде.

Помеченный смертью? Верить сейчас в такое нельзя. Нужно дело делать.

Я слез, и колени у меня неожиданно подогнулись так, что я едва удержался на ногах. Постоял, пока в ногах перестало звенеть, потом потянулся всем телом — позвоночник затрещал по всей длине.

Фома слезал дольше, кряхтел и шипел сквозь зубы. Я подошёл и поддержал под локоть, чтобы он не сел в снег.

— Спасибо.

Я кивнул. Мы стояли у самой кромки и смотрели на лёд.

— Лошадей не возьмём, — сказал я. — Тяжёлые.

— Знаю, я же рыбак.

Я подошёл к мерину, привязал его за повод к стволу осины, что росла у самой кромки берега. Завязал крепко — конь должен был стоять, пока я не вернусь. Снял седло и сбрую и занёс под куст у того же ствола. Гнедого Фомы привязал рядом, к соседней ветке.

— Стой, — сказал я коню и потрепал по шее. — Я скоро.

Фома взял свою котомку с собой — лёгкая — в ней лежал тот свёрток, что Степан передал отцу.

— Карц.

Я присел перед ним на корточки.

— Идёшь первым. Ты лёгкий, тебя везде выдержит. Но контролируй ауру. Лапой щупай, где дело плохо — обходи.

Лис склонил голову набок. Я кивнул на лёд. Он подошёл к кромке, обнюхал и шагнул. Три хвоста распушились факелами. Прошёл пять шагов, оглянулся. Я кивнул.

Он пошёл дальше.

Я повернулся к Фоме.

— Я за ним. Ты за мной. Иди в пяти шагах позади, не ближе. Если вдруг что — ты должен быть достаточно далеко, чтобы не провалиться в дыру.

— Понимаю.

— По дороге не разговариваем и слушаем лёд. Если застонет — сразу стой и дай ему успокоиться. Если затрещит — назад иди, по своему же следу и медленно.

— Я всё это знаю, Макс.

— Ну и хорошо.

Я посмотрел на Актрису, которая вышла из-за ствола дерева. На лёд она идти не собиралась —