Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

— Фома, стой!

Он действительно остановился. Шагах в десяти от меня, на самом тонком льду.

Торговец обернулся ко мне. По его лицу текли слёз, и он не вытирал их.

— Прости, парень.

— Фома, не надо.

— Надо. Мы это уже обсудили.

Я сделал шаг к нему и тут же остановился, потому что Фома поднял ладонь, и показал мне, что кожа у основания пальцев почернела.

— Не подходи, парень. Тут лёд только меня держит.

Я видел, что он прав, что уже поздно, но слова вылетели сами.

— Фома, не делай этого.

— Я уже сделал. Соврал тебе. Прости. Я не мог по-другому. Если бы ты знал — ты бы меня не пустил. Ты бы меня связал и потащил к Древу, и мы оба бы там и сдохли, и эта тварь вылезла бы тварь. Я тебе соврал, чтобы ты дал мне эти десять шагов. Ты не чувствуешь того, что чувствую я. Это будет правильно. Тварь сдохнет, вот увидишь. А если пойдём дальше — она выживет, и ты снова будешь её искать. А я не хочу, чтобы кто-то убивал свою жену так же, как это делал я. Прости.

Я стиснул челюсти так, что скрипнули зубы.

— Я тебе ещё одну вещь скажу. Помнишь, я тебе про нож говорил, в таверне? Что не могу себя зарезать? Я тогда правда не смог. Я же мужик мирный, парень. Рыбу всю жизнь чистил, а убить кого-то….

Лёд под ним скрипнул.

— А тут нож не нужен. Тут пяткой ударь и всё. Я много лет вот так пяткой по льду стучал, проверял — выдержит или нет. Это я умею, парень. Это именно Я умею, понимаешь? САМ!

Он поднял ногу и замер в нерешительности.

— Фома!

— Ну что ещё?

Но слов не было. Внезапно я осознал, что он уже там. За чертой. Никакая речь не поможет — мужик уже не здесь.

— Я всё сделаю. Семья ни в чём не будет нуждаться.

— Ты хороший человек, Максим. Не зарезал спящим и дал всё сделать самому. Вот за это правда спасибо.

Он кивнул мне.

И ударил пяткой.

Лёд под ним сухо крякнул, как раскалывается глиняный горшок. Поверхность под торговцем ушла вниз ровным кругом, как будто кто-то снизу потянул его в воду одной плавной рукой.

Фома сразу провалился — без рывка.

Тёмная вода моментально сомкнулась над его головой.

ХЛЮП.

Как будто что-то большое упало в колодец.

Я стоял, потрясённый, не в силах поверить в то, что только что произошло.

Карц в ядре завыл.

Я подошёл настолько близко, насколько мог. Дальше не пускал лёд — он уже звенел, предупреждая.

Опустился на колени и лёг на живот. Растянулся, развёл руки и ноги в стороны, чтобы распределить вес, и пополз вперёд на локтях.

Дополз до края и посмотрел в воду.

Я лежал смотрел вниз сквозь стекло.

Фома медленно уходил вниз. Тулуп вокруг него раздулся от пойманного в складках воздуха и поднимался кверху медузой. Его глаза были открыты.

Я ждал, что он начнёт биться, что лёгкие потребуют воздуха, что тело само, без спроса, начнёт рваться обратно вверх. У утопленников так бывает. Тело не хочет умирать, даже когда хочет хозяин.

Он не бился.

Держал рот закрытым, не давал твари выйти через дыхание. Мне хотелось думать именно так.

Воздуха в лёгких ему оставалось минуты на две. Может, на минуту.

И тогда началось то, что точно чувствовал Фома, и чего точно не знал я.

Кожа на его скуле медленно посерела. Это «серое» расползлось по щеке, потемнело и порвалось сухими краями, как рвётся под пальцем старая бумага. Из-под кожи проступило…

Боже, что это?

Скулы поднялись выше, лоб ушёл назад, надбровные дуги выросли и нависли над глазами.

Глаза навсегда изменились. Из воды на меня смотрели две мутно-белые щели.

Челюсть удлинилась одним быстрым рывком. В секунду нижняя её часть выехала вперёд, раздалась в стороны и стала шире головы, и в этой пасти полезли тонкие кривые зубы, как у щуки.

Как у того, кому мясо нужно вырывать целыми кусками.

Нос стянулся к черепу и ушёл в кожу, оставив две тёмные дыры. Рот не закрывался — нижняя челюсть отвисла, и из неё свешивался серый язык, вдвое толще человеческого.

Это уже не было лицом.

Я не знал слова для этого. Я просто видел во что генерал превращал Фому. То, чем он стал бы окончательно, если бы прошла ещё пара часов. Обратной дороги отсюда нет.

Тулуп лопнул на спине, потому что лопатки выгнулись горбами. Пальцы вытянулись, ногти на них почернели и удлинились. Старые сапоги сошли с ног, потому что стопы стали длиннее и костлявее.

И это существо рванулось, оно не плыло — толкалось! Ко льду, к моей щеке, к воздуху и жизни наверху. Длинные руки с когтями ушли вверх и потянулись к моему лицу. Когти скребнули лёд снизу.

Я отдёрнул голову.

Когти скребнули второй раз. Тварь знала, что я наверху. Чуяла меня и тянулась.

Пасть открылась шире, чем мог бы открыть рот человек. Из неё пошли последние пузыри человеческого воздуха, который тварь вытолкнула, потому что воздух ей был не нужен. Она шла наверх за моим воздухом.

А затем вокруг тонущего тела что-то стянулось. Беззвучно и резко.

Тонкие нити, едва видимые в воде, схлопнулись в плотную клетку вокруг твари. Фомы там уже не было — он давно умер.

Тварь рванулась снова.

Когти прошли дугой к моему лицу и упёрлись на полпути во что-то невидимое.

Тварь дёрнулась снова, но нити натянулись и не порвались.

Сетка начала стягиваться, как удавка.

Генерал забился.

Тело билось в воде, как рыба на крючке. Когти царапали уже сами себя, потому что больше не до чего было дотянуться.

Кожа на груди вспухла изнутри, и из дыры, которая когда-то была грудью под рубахой, попёр сгусток.

Он вылез наполовину, потянулся в воду тонкими отростками — и встретил сетку, которая обняла его и стянула.

Сгусток начал гаснуть.

А тело обмякло.

Сетка ещё держала уже мёртвую плоть, как будто проверяя, что всё кончено.

Тело монстра начало падать вниз. Оно быстро уходило в темноту — я смотрел до тех пор, пока мог видеть. Длинная серая фигура с раскинутыми руками, со всё ещё открытой пастью, смотрело сквозь меня белыми мёртвыми глазами.

И темнота забрала его.

Через пакт Альфы Огня полыхнуло.

Он увидел что-то, чего не мог объяснить сам.