Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

— Здесь пропадают дети, — сказал Рик ровным голосом. — Четверо за полгода и все из бедных семей. Мужик, который это расследовал, мёртв. Его звали Захар, он когда-то работал на меня. Тот самый кузнец, о котором ты говоришь. Я приехал разобраться, потому что был ему должен.

Он сделал шаг ко мне, цербер синхронно повторил.

— А ты стоишь передо мной и угрожаешь. Вместо того чтобы ехать по своим делам.

Дети?

Я моментально вспомнил того мальчишку у забора.

Чёрт, неужели? Это явно почерк Сухих.

Я ошибся. Мужик на крыльце — не причина, всего лишь такой же охотник. Только он охотится на тех, кто сгноил его кузнеца, а я приехал напоить лошадь.

Стыд коротко полоснул по рёбрам. Я только что обвинил человека в том, что он и есть проблема. Что ж, каждый может ошибиться.

Но виду я не подал.

— Ошибся, — сказал я коротко. — Бывает. Извиняться не буду — ты бы на моём месте подумал то же самое.

Рик смотрел на меня и…

… и Всё.

Он вообще ничего не сделал — просто стоял и ждал, как я поступлю дальше. Проверяет…

— Четверо детей, значит, — повторил я. — Ты здесь второй день. Что-то нашёл?

— А тебе зачем? — Рик прищурился. — Ты ехал мимо.

— Ехал, но теперь останусь.

— Я работаю один, Макс. Мне помощь не нужна. Тем более от мужика, который первым делом пришёл мне угрожать.

Рик развернулся и пошёл к двери постоялого двора.

Цербер поднялся следом одним плавным движением. Три головы одновременно повернулись к двери. Зверь пропустил хозяина вперёд, а потом загородил проём чёрной тушей — все его головы повернулись ко мне. Мол — не ходи. Хозяин же сказал, что работает один.

Я приметил, что его тварь чуть хромает.

Дверь закрылась. Стук отдался по площади, и снова стало тихо.

Красавчик высунул мордочку из-за пазухи, посмотрел на меня и наклонил голову — мол, ну и что теперь? Договорился?

— Остаёмся, — сказал ему. — Я мимо не проеду. Если это Сухой, да неважно, даже если нет — мы обязаны разобраться.

Развернулся и пошёл по деревне.

Пусть южанин работает один. Мы тоже так умеем, и он мне не нужен.

Вот только Каменка не хотела разговаривать.

Первый дом — старик у забора, который чинил калитку. Увидел Красавчика на плече и замер с молотком в руке.

— Про Захара ничего не знаю! Ничего тут не происходит. Уходи, парень.

Глаза погасли, губы сжались, и мужик повернулся к калитке спиной, как будто я перестал существовать.

Во втором доме оказалась баба с ребёнком на руках. Увидела меня через окно и задёрнула занавеску. Я постучал, но она не открыла, а когда постучал ещё раз, из-за двери донёсся детский плач и шёпот.

— Тише, тише-тише…

Третий дом, за ним четвёртый — одна и та же песня.

«Всё хорошо, староста добрый мужик, Захара не знаю, какие дети? Ничего не знаю.» Слово в слово, дом за домом, как заученная молитва. Бегающие глаза, трясущиеся руки и захлопнутые двери. Кто-то прошёл по этой деревне и объяснил каждому двору, что говорить. И этот кто-то достаточно страшен для них, чтобы повторять одно и то же.

На шестом доме я остановился и сел на бревно у колодца. В голове крутились одинаковые лица с одинаковым страхом. Красавчик спрыгнул с плеча на сруб колодца.

Так… И что я делаю не так? Хожу по дворам и задаю вопросы, как какой-то стражник. Но ты же егерь, а не стражник. Так ищи тогда след и иди по нему.

Какой след? Четверо детей из бедных семей. Дети, которых «никто не будет искать» — потому что бедные. Значит, нужны матери-одиночки, вдовы или пьющие отцы. Те, кто на дне деревенской иерархии. Те, на кого всем плевать.

Нужно найти всего одну мать, которая ещё не сломалась и ищет — надеется и готова говорить.

Я встал с бревна и огляделся.

У дальнего конца улицы, за покосившимся забором, сохло детское бельё на верёвке — маленькие рубашки, штанишки. Бельё чистое, свежевыстиранное. Вот только белья было чересчур много, и это очень странно.

Я подошёл к калитке и постучал.

Дверь открыла женщина лет тридцати. На лице тоже самое горе, что я уже видел у Агнессы — взгляд человека, у которого забрали самое дорогое.

— Ваш сын… Дома? — спросил тихо.

Она вздрогнула.

— Кто спрашивает?

— Меня зовут Максим, я официальный рейнджер Барона Валентина Красногорского. Прибыл разобраться с пропажей детей.

Губы у неё задрожали. Она быстро оглянулась, потом схватила меня за рукав и втащила за калитку. Захлопнула её и прижалась спиной к забору.

— Ванька, — прошептала она. — Мой Ванька. Пропал! Староста говорит — в город ушёл. Какой город? Он ещё малыш совсем и четырнадцати нет! Куда ему идти⁈

Голос сорвался. Она сжала губы, проглотила крик и продолжила шёпотом:

— У нас дети и правда пропадают! А старосте плевать — бегунки, говорит. Сама виновата, глупая мать, не доглядела, и сын твой глупый. А у меня муж во время одного из Приливов в битве со зверями пять лет назад погиб! Служил Барону!

Кхм. Вот и первый результат. Неужели Сухой в старосте? Был в моей жизни один староста, который тоже решал, как жить его деревне.

Красавчик на моём плече посмотрел на женщину и приветливо тявкнул.

— А кузнеца Захара знала?

— Захара? Да! — она закивала. — Он единственный был, кто слушал, да спрашивал. Найти детей хотел, а потом его увели. И теперь все молчат. Все! Все боятся!

— Кого боятся-то? Неужто старосту?

Я посмотрел в её красные глаза, но в них ещё горел тот упрямый огонь, который я видел у Марфы в Драконьем Камне.

— Старосту, — прошептала она. — Василия. Все его боятся. Он… он не просто староста. У него люди. И вообще… Не доверяю я ему. Раньше нормальный был, а в последнее время совсем изменился.

— Спасибо, — сказал я. — Попробуем найти вашего Ваньку.

Она вцепилась мне в руку холодными пальцами.

— Правда?

— Сказал, попробую. Ничего не обещаю.

Я вышел за калитку. Солнце уже клонилось к крышам.

Итак, староста. Неужели? Люди у него значит… Если Захара убрали из-за того, что он что-то копал, тогда…

Тогда это не Сухой. Это обычное человеческое зло. Кто-то ворует чужих детей и делает… что? Думать об этом не хотелось.

Я шёл по центральной улице к определённому дому — единственному в Каменке, где забор был выше человеческого роста. Нужно увидеть этого старосту. Разговаривать не буду, а вот последить или считать можно.