Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

Тобольд черкнул новый лист и протянул мне. Я пробежался по тексту — всё в порядке.

Барон капнул воск и прижал перстнем второй раз.

— Доволен?

— Доволен.

— Возвращайся весной. Это всё, что я могу сделать.

— Понял, — я кивнул и посмотрел на Драконоборца. — Ты свидетельствуешь всё, что здесь произошло?

— Да, парень, — Иван криво усмехнулся. — Своё ты получил, не сомневайся.

— Тогда вот ещё что, — ровно добавил я. — В Кузнечном переулке живёт вдова Гаврилы-кузнеца, Наталька. Возможно, она тоже носитель. Поставьте наблюдение, но не лезьте к ней. Это может быть ошибка. Сейчас у меня нет на это времени. Если всё будет плохо… Что ж, я рассказал вам, что делать с семенами. Теперь это ваша проблема.

Барон посмотрел на Тобольда. Тот кивнул.

— Иди.

Я сунул свитки в рюкзак. Красавчик вынырнул из-за пазухи, увидел Барона, тявкнул и зашипел.

— Держи своих зверей в узде, — лениво отреагировал Валентин.

— Знали бы вы, как сложно удержать именно этого, — я усмехнулся, схватил Фому за локоть и пошёл на выход.

Иван отлепился от стены, сделал три шага и положил мне на плечо тяжёлую мозолистую ладонь.

— Макс.

— Что?

— Спасибо, что несмотря ни на что, ты с нами.

— Драконоборец, убедись, что Корона начнёт работать над Сухими и перестанет быть параноиками. Люди в деревнях уже готовы друг друга вешать. Вот что главное. Ты понимаешь?

— Нам хватает ресурсов. Я уже начал заниматься этим вопросом.

— Если что-то укажет на генералов — дай знать.

— Иди, — он кивнул.

И я пошёл.

Из замка мы с Фомой свернули к его дому. Торговец смотрел на улицы Драконьего Камня, словно видел их впервые.

У калитки своего дома он остановился и посмотрел на занавеску в окне.

— Подожди тут. Я сам.

Я кивнул — это было его право.

Сел на нижнюю ступеньку под крышу, чтоб ветер меньше доставал. Падал мелкий сухой снег, и Красавчик выбрался из-за пазухи, уселся на перила и закрутил мордочкой по сторонам, нюхая воздух.

Из-за угла дома тянуло дымом — кто-то у соседей растапливал баню.

Через окно было слышно абсолютно всё. Деревенские дома не строили для тайн.

— Ты, что ли? — сиплый голос Агнессы прорезался не сразу, она закашлялась. Кашель был надрывный — такой бывает у людей, которые выкашливают последние силы. Этот звук знаком каждому, кто хоть раз сидел у постели умирающего.

— Я, родная.

Голос Фомы дрогнул на последнем слове. Он пытался звучать бодро, но не получалось.

— Фома…

Женщина замолчала, и я услышал, как она тяжело набирает воздух — больные так дышат, когда подняли голову от подушки и пытаются говорить.

— Ты чего пришёл? Рано же ещё.

— Собраться зашёл. Уезжаю на пару дней.

— Куда уезжаешь?

— В столицу, к лекарю. Снадобье для тебя привезу, говорят, редкое, поправит.

Ложь. Даже я это слышал, а она-то знала мужа всю жизнь.

В доме повисла долгая тишина. Я сидел на ступеньке и держал ладонь на холодных перилах.

— Фома.

— Что, родная?

— Ты неправду говоришь.

Торговец не ответил сразу. Послышалось, как он шагнул — половица в спальне скрипнула.

— Агнесса, я тебе всё расскажу, когда вернусь. Сейчас не могу. Ты только верь, ладно?

Она снова набрала воздух со свистом и закашлялась в кулак.

— Верю.

Я сжал перила сильнее. Снег падал мне на колени и не таял — куртка уже промёрзла насквозь. Вызвал Карца. Лис осознавал всё происходящее, поэтому даже не шевельнулся — просто начал греть нас с Красавчиком, поглядывая на оживлённые улицы.

— Тогда жди, ладно? Я скоро вернусь.

— Фомушка.

В этом слове была вся их жизнь, вся молодость и рождение детей, тяжёлый семейный труд и семейное же счастье.

— Ну чего?

— Ты только это… — голос у неё сорвался, и она замолчала, и я ждал, пока она наберёт воздух снова. — Ты возвращайся. Слышишь меня? Не помри там.

— Не помру.

В доме что-то стукнуло — Фома складывал вещи и уронил какую-то мелочь на пол. Потом подошёл к кровати, наклонился — половица под ним знакомо скрипнула — и через окно послышался тихий поцелуй в лоб.

— Спи, родная. Дети скоро придут.

— Хорошо…

Её голос стал совсем тихим, словно она уже уплывала в сон.

Я встал со ступеньки. Красавчик перепрыгнул мне на плечо, оттуда нырнул за пазуху и устроился у рёбер.

В этот момент с улицы раздались шаги — я моментально отозвал Карца. Кто-то шёл со стороны рынка — под сапогами хрустел снег.

Из-за угла дома показался мужик лет тридцати пяти в сером тулупе, на плече он держал сумку с инструментами. В руке держал свёрток, от которого пахло свежей рыбой. Увидел меня на ступеньке, остановился и оглядел с ног до головы — так, как оглядывают чужого пса у своих ворот. Взгляд был тяжёлый, недоверчивый.

Я поднялся.

— Ты кто?

Голос у него был низкий, как у Фомы, и стоял он так же — упёрто, чуть наклонившись вперёд. Я понял, что это сын, ещё до того, как он назвался.

— Я к Фоме. По делу.

— Да? Ну а я Степан, его сын. Что за дело?

Он шагнул ближе и поставил свёрток с рыбой на ступеньку. Сумку с плеча не снял.

В этот момент дверь за моей спиной открылась, и на крыльцо вышел сам Фома — с котомкой через плечо, в дорожном тулупе. Увидел сына, и его дыхание сорвалось.

— Стёп. Я тебя не ждал так рано.

— Я к матери шёл. Анфиса свежей рыбы передала.

Степан оглядел отца с ног до головы. На лице у него ничего не дрогнуло.

— Куда ты собрался, чёрт тебя дери? А мать⁈ — в голосе прозвучала сталь.

— В столицу, Стёп. К лекарю.

— А этот Зверолов?

— Со мной едет. Без него не куплю.

Степан сделал шаг вперёд и встал у крыльца.

— Отец. На тебе лица нет!

— Стёп…

— Да хрена с два ты в столицу. Не верю!

Фома закрыл глаза и сжал ремень котомки на плече.

— Стёп. Послушай.

— Я с тобой.

— Нет.

— Я с тобой пойду!

— Стёп. Не надо.

— Детей вы нарожали, так что за мамой поухаживают. Я еду.

Голос у Степана к концу фразы дрогнул, и он сам это услышал — отвернулся в сторону и потёр щёку рукой. Стоял и смотрел в забор, чтобы не глядеть отцу в лицо.

Фома положил руку ему на плечо.

— Стёп. Послушай меня. Один раз послушай и сделай как скажу.

Сын не повернулся.

— Слушаю.

— Ты за мать отвечаешь, понял? Анфиса сюда пусть переедет — пусть с ней живёт, пока меня нет. Как