Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

Я не помнил, как называли такую тварь, но в тех сказках её хоронили лицом вниз, чтобы грызла землю, а не лезла наверх.

Однако Фома жив. И в этом самая поганая часть.

Если Гаврила умер, а тварь спрыгнула на его жену, значит твари нужен носитель. Фома работает на тварь именно потому что живой.

Так почему он ещё жив и является обычным человеком, если внутри сидит сила, которая сожрала семерых?

Потому что тварь слабая и молодая, а как окрепнет — Фома изменится окончательно. И тогда семена запрыгают по всему Драконьему Камню.

Я приехал вовремя. Только времени у меня уже нет.

Вечером лежал на жёсткой кровати и смотрел в потолок. Снизу гудела таверна — кто-то ругался про лошадь, с надрывом смеялась какая-то женщина, звенели кружки.

Если приду к Фоме и зарежу — тварь спрыгнет. Если приду и скажу правду в лоб — он не поверит и побежит к страже. Пускай меня не тронут, но момент будет упущен и совершенно непонятно, к чему это приведёт. А если приду и попробую тащить силой — тварь может проснуться. Город получит чудовище посреди улицы.

Хороший охотник заставляет зверя самого прийти в ловушку. Только я уже не охотник на зверя, потому что охочусь на человека, в котором сидит зверь. И это большая разница.

Тварь молчит, пока хозяину спокойно. Нужно сделать так, чтобы хозяин увидел её первым.

Генерал сейчас — как личинка в яблоке. Просто жрёт изнутри, но боится света. Он будет прятаться до последнего и скорее всего даже не поймёт ничего, поговори я с носителем. Ведь судя по тому, что я узнал, Фома — хороший человек. Значит нужно использовать его человечность.

Я закрыл глаза.

А утром пошёл на рынок — узнать, где живёт торговец.

Как и оказалось, он давно не работал — прилавок на рынке пустовал. Спросил у соседа.

— Дома сидит, — мужик махнул рукой. — Жене совсем плохо, он от неё не отходит.

Дом Фомы оказался аккуратным. Забор свежевыкрашен, двор чист. На крыльце стояли вёдра с водой, на верёвке сушилось выстиранное бельё. Мужик, который даже в беде держит хозяйство.

Я постучал. За дверью раздались тяжёлые и медленные шаги. Дверь открыл крупный мужчина лет пятидесяти. Сутулый и уставший, он держал в руке полотенце.

— Чего? — голос прозвучал хрипло.

— Меня зовут Максим, — я кивнул. — Барон попросил разобраться с болезнями в квартале.

Фома долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на Красавчика. Горностай, на удивление, не шипел и не дрожал.

Значит, сейчас тварь не активна и рядом с Фомой я в относительной безопасности.

— Входи, — он отступил. — Только тихо, жена спит.

Я вошёл. Внутри пахло варёной рыбой и травяным отваром. Полы были чистыми, посуда вымыта, на столе стояла миска с супом, прикрытая тряпицей. Дом человека, который заботится.

Из-за приоткрытой двери в спальню слышалось очень тяжёлое дыхание, которое проваливалось чуть ли не на каждом втором вдохе.

— Кто у вас болеет? — спросил я, хотя ответ знал.

— Жена, — Фома сел на лавку и провёл рукой по лицу. — Давно уж. Слабеет, есть перестала, спит почти всё время. Отвары лекаря совсем не помогают. Не знаю уж, что и делать.

— Могу я на неё взглянуть?

Фома сжал полотенце в кулак.

— Нет. Не надо. Она стесняется выходить на люди. И плохо ей. Не хочу тревожить. Пойдите навстречу, пожалуйста.

Просьба звучала искренне. Мужик защищал больную жену от чужих глаз — обычная забота человека, который любит свою женщину. Я не стал настаивать. И без того видел достаточно — Фома не играл роль заботливого мужа, он действительно был таким.

— Фома. Слушай меня внимательно, потому что говорить я буду один раз и повторять не буду.

Он напрягся. Костяшки на руке с полотенцем побелели.

— То, что в городе называют хворью — никакая не хворь. В Драконьем Камне сидит тварь. Что-то, что забралось внутрь обычного человека и теперь живёт в нём. Хозяин ничего не знает и живёт обычной жизнью. Например, ходит по гостям и работает на рынке. Потом ужинает с женой. А люди вокруг него слабеют и умирают. Тварь жрёт через него.

Фома смотрел мне в лицо. Глаза округлились, на лбу выступил пот.

— Ты что несёшь, парень?

— Что видел сам, — здесь пришлось приврать. — В двух деревнях уже встречал такое. Скоро тут будет ещё больше смертей.

— Ты пьян?

— Я трезв. И расследую это по поручению Барона. Можешь выйти и спросить любого стражника на ближайшем посту. Любой подтвердит.

Мужчина молчал. Полотенце в руке скрутилось в жгут.

— Я говорил с Микулой и со вдовами. Все шесть умерших на этой неделе — те, к кому ты заходил с супом или носил рыбу домой, с кем сидел вечерком у кровати, если угодно.

Фома резко поднялся с лавки. Лавка скрипнула.

— Ты в дом ко мне пришёл и в мой же дом грязь несёшь? Я этих людей любил и ценил, потому что люди хорошие! И друзья многие были! А Прохору суп таскал, потому что больше некому было!

— Знаю, — ответил я. — Поэтому к тебе и пришёл.

— Уходи.

— Уйду, — я кивнул. — Но сначала один вопрос.

Он застыл с поднятой рукой. Куда её девать, не понимал — то ли указать на дверь, то ли ударить меня.

— Когда Агнесса начала слабеть? До того, как ты стал ходить к Прохору? Или после? Помнишь ли ты тот самый день, когда всё изменилось?

Фома замер, рука с полотенцем медленно опустилась. Губы дёрнулись, попробовали что-то сложить и не сложили.

— Уходи, — повторил он низким голосом.

— Уйду. Сделай одну вещь, Фома. Прямо сейчас, для Агнессы.

— Что?

— Уйди из дома. На полдня или ночь. Куда хочешь — в таверну, из города, на причал — плевать. И не возвращайся какое-то время. А потом вернись и посмотри, как хорошо она впервые спала.

Я поднялся со стула.

— Если я ошибаюсь — вернёшься, увидишь, что ничего не изменилось, и завтра пойдёшь к страже жаловаться на сумасшедшего. Я не убегу — найдёшь меня в «Золотой щуке». А если я прав… — Я остановился у двери. — Если я прав, Фома, она задышит ровнее.

Он стоял посреди комнаты и отрешённо смотрел мне вслед.

На улице я вдохнул полной грудью. Холодный воздух обжёг лёгкие. Красавчик выбрался из-за пазухи и сел на плечо.

По дороге к постоялому двору я прокручивал разговор. Фома — добряк. И я верил, что он не знает. Но моя вера ничего не меняла — тварь внутри него была реальна.