Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

Он глотнул, помолчал.

— Шестерых из семи я лечил. Ходил к ним домой. Носил отвары и мази. Светлокрылу показывал — он тоже ничего не находил. А они таяли. Всю неделю смотрел, как Семён слабеет, а сделать ничего не мог. Пятый раз к нему пришёл — он прямо у меня на руках начал засыпать.

Я не торопил.

— Всех помнишь по именам?

Микула загнул палец.

— Семён с Рыбной улицы, дом с зелёными ставнями. Жена Марфа. Ванька-лентяй — через три дома жил, жена крикливая, уж не серчай на неё. Потом Степан-бочар — Мельничная, угол с красной крышей, двое детей осталось. Гаврила-кузнец — в доме с подковой на двери. Кривой Пётр и Силантий — оба из рыночного квартала. Седьмой — старик Прохор-рыбак. К нему я не ходил.

Шестеро из семи лечились у него. Но он чист — это я уже видел через нюх маны и реакцию Красавчика.

— Что у них общего?

— Общего? — Микула моргнул. — Все работящие. На рынке каждый день крутились — у кого работа такая, у кого по делам.

— Где еду покупали?

— Да у всех. Рынок в квартале один. Мясо у Архипа брали, хлеб у тётки Марьи. А может ещё у кого.

— А рыбу?

— Рыбу у разных. Рыбный ряд большой.

Красавчик у меня под рубахой шевельнулся. Я положил на него ладонь.

— Кто к тебе приходил в последние недели? Кто-то с необычными жалобами был? Или с похожими, но ещё живой?

Микула потёр подбородок.

— Много кто… Баба с сыпью. Мужик с переломом. — Он запнулся. — А, стой. Фома приводил жену.

Я не подал виду.

— Какой Фома?

— Да он уж лет двадцать на рынке рыбой торгует. Жена у него Агнесса. Слабеет, бедняжка. Аппетит пропал, да и спит плохо. Я не понял, что с ней. Через неделю Фома пришёл снова. Расстроенный, лица аж нет. Говорит — хуже стало. Ну я дал отваров, а больше он не приходил. Полегчало жене, наверное.

Микула вдруг поднял на меня глаза, и в них что-то дёрнулось.

— А ты почему про него спрашиваешь, парень?

— Потому что Агнессе вряд ли полегчало.

Старик тяжело выдохнул:

— Господи. Фома.

— Что — Фома?

— Он хороший мужик, — тихо сказал Микула. — Лучший на рынке. Если ты его в чём-то подозреваешь…

— Я никого не подозреваю. Просто ищу информацию.

Микула не ответил, а я встал.

— Спасибо, дед. И прости, что напугал.

— Иди к дьяволу, Зверолов, — проскрипел он, не поднимая головы. — Чтоб тебя пчёлы покусали.

Красавчик за пазухой обиженно шевельнулся — видно, не понравилась картинка.

Я усмехнулся и вышел в ночь. Голова работала — завтра же обойду вдов. Буду спрашивать обо всём — что ели и кто рядом крутился в последние недели.

Вернулся на постоялый двор и поднялся в комнату.

К чёрту этот город — мне здесь не нравилось. Хотелось вернуться к своим, к Лане, к ворчливой бабке и к Древу, под которым растут тигрята.

* * *

Утром второго дня я начал обход.

Первой стала вдова Степана-бочара. Угол дома с красной крышей Микула описал точно.

Сухонькая баба с красными глазами открыла мне дверь, даже не спрашивая кто именно за ней стоит. На пороге воняло кислой капустой и сыростью. За спиной мальчишка лет десяти строгал палку тупым ножом, девочка поменьше сосала сухарь.

— Чего надо?

— Про вашего мужа спросить. Нужно разобраться с хворью.

— Разобраться, — хмыкнула зло и сплюнула. — Уже столько разбираетесь, что весь город скоро сгинет. А Степан уже в земле, ему не поможешь.

— Зато поможем другим, — ровно ответил я.

— Н-да? — она хмыкнула. — Ну спрашивай.

— Что муж ел каждый день? Покупал что-то постоянно? Изо дня в день? Может кто-то крутился рядом последние недели?

Посмотрела на меня как на дурака.

— Что ел? Что все едят. Хлеб да кашу.

— А рыбу ел?

— Кхм, ну да. По четвергам рыбу покупал — любил рыбу. У Фомы брал, тот всегда свежую держит.

Опять Фома.

— Кто-нибудь приходил к мужу, когда он заболел? Друзья, соседи?

— Все приходили поначалу. Потом перестали — испугались, что заразное. Один Фома не бросил, рыбу носил каждый день.

Вот и ещё деталь — Фома лично носил рыбу больному.

Интересно получалось. Торговец рыбой, который навещает больных клиентов и приносит товар на дом. Либо очень хороший человек, либо…

Нет. Рано думать «либо». Это легко может быть совпадением.

Следующей вдовой оказалась крупная баба с тяжёлым взглядом. За спиной пахло горелой кашей — забыла на печи. И говорила она…

О Фоме.

— Ой, да Ванька с Фомой тридцать лет дружили! Когда Ванька заболел — все отвернулись. Соседи перестали заходить, родня махнула рукой. А Фома — каждый день приходил. Каждый! Рыбу приносил, Агнесса суп варила, так он приносил, да!

Она вытерла глаза рукавом.

— Фома — лучший человек на этом рынке. Единственный, кто моего мужа не бросил. Если кто-то говорит на него плохое — пусть мне в лицо скажет. Я тому зубы пересчитаю.

Я слушал и не перебивал. Голос женщины дрожал — она искренне защищала торговца.

— А рыбу у кого ваш муж покупал? — спросил я.

— Какая разница, у кого покупал? — она вскинулась. — Я тебе про человека рассказываю, а ты про рыбу!

Не стал давить. Поблагодарил и ушёл.

Её чувства звучали настоящими, но факт от этого не менялся. Я отошёл от ворот через улицу и присел на каменный выступ. Голова шла кругом.

Что у меня собралось? Один торговец рыбой, который носил еду умирающим. Все вдовы хвалят его в один голос. Ни одна не сказала плохого слова. Это и настораживало больше всего.

Слишком чисто. У живого мужика за двадцать лет работы на рынке должны быть враги, должники, обиженные клиенты, ревнивые соседи в конце концов. Хоть кто-то! А у Фомы — вообще никого. Все хвалят и защищают.

Я поднял глаза на Кузнечный переулок. Третий дом, который мне нужен — дом с подковой на двери.

А может, ошибаюсь? Может, Фома просто хороший мужик, который любил носить еду больным, и попал под мой прицел случайно. Заразу мог разносить кто-то, кого я ещё не нашёл — лекарь из соседнего квартала, бродячий торговец, какой-нибудь водонос, чем чёрт не шутит.

Красавчик у меня на плече шевельнулся. Я поднял руку и почесал ему за ухом.

— Идём дальше, дружище, — сказал ему. — Не зацикливаемся.

Ставни дома кузнеца были закрыты на засов изнутри, дым из трубы не шёл. Хозяйка не топила с утра. Я постучал — ничего. Постучал ещё раз,