Маленков. Несостоявшийся вождь СССР - Рудольф Константинович Баландин

зрения тех, кто привык строить каверзы, лгать и клеветать ради своей карьеры или по заказу своих «спонсоров». Сталин говорил то, что хотел сказать. Он не привык унижаться, лицемерить, хитрить. Никто на свете не мог быть «конкурентом» Сталина.)

Он постарался объяснить причины кадровых перестановок:

— Мы освободили от обязанностей министров Молотова, Кагановича, Ворошилова и других и заменили их новыми работниками. Почему? На каком основании? Работа министра — мужицкая работа. Она требует больших сил, конкретных знаний и здоровья. Вот почему мы освободили некоторых заслуженных товарищей от занимаемых постов и назначили на их место новых, более квалифицированных, инициативных работников. Они молодые люди, полны сил и энергии. Мы их должны поддержать в ответственной работе. Что же касается самих видных политических и государственных деятелей, то они так и остаются видными политическими и государственными деятелями. Мы их переводим на работу заместителями Председателя Совета Министров. Так что я даже не знаю, сколько у меня теперь заместителей…

Сталин перечислил несколько серьезных ошибок Вячеслава Михайловича. На одном из дипломатических приёмов Молотов дал согласие английскому послу издавать у нас буржуазные газеты и журналы. «Такой неверный шаг, если его допустить, — сказал Сталин, — будет оказывать вредное, отрицательное влияние на умы и мировоззрение советских людей, приведёт к ослаблению нашей, коммунистической идеологии и усилению идеологии буржуазной».

Судя по всему, вождь знал о влиянии последней на умы не столько рядовых советских граждан, сколько на тех, кто причисляет себя к элите общества. Ведь рекламируется под видом буржуазного образа жизни благосостояние наиболее обеспеченных слоев западного общества, но не того большинства, которое едва сводит концы с концами. (Теперь мы на собственном опыте видим, что получается, когда национальные богатства расхищает кучка олигархов и приближенных к ним.)

Молотов предложил сделать Крым еврейской автономией, о чём велись разговоры ещё с довоенных времён, и даже были предприняты некоторые действия для этого, хотя Сталин проект не одобрил. Вячеслав Михайлович делился секретной информацией со своей женой Полиной Жемчужиной (Перл Соломоновной Карповской).

В.М. Молотов и Полина Жемчужина

«Получается, — говорил Сталин, — будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова Жемчужиной и её друзьями. А её окружают друзья, которым нельзя доверять». Среди них были Голда Меир, сотрудник посольства США. Когда в Москву приехала Голда Меир, перед синагогой, куда она пришла, собралась многотысячная толпа. Её приветствовали с восторгом, и она ответила: «Спасибо за то, что вы остались евреями». На приёме в МИДе жена Молотова подошла к Меир, заговорила с ней на идиш и на вопрос, не еврейка ли она, с гордостью ответила: «Я дочь еврейского народа».

Надо иметь в виду подтекст слов Голды Меир у синагоги и разговора с ней Жемчужиной. Люди не просто признавались в своей национальности, что и без того было ясно. Они показывали, что только формально являются советскими гражданами. Приоритетны для них интересы своей нации, еврейского государства Израиль (стало быть, и США). Именно этот подтекст подтвердила Полина Жемчужина.

Вячеслав Михайлович имел неосторожность обсуждать с ней, старой большевичкой, некоторые секретные решения Политбюро. Вскоре эти решения становились известны американцам. Она была связана с Еврейским антифашистским комитетом, который стремился сделать Крым еврейской автономией. Всё это стало известно вождю.

«При всем гневе Сталина… — вспоминал Симонов, — в том, что он говорил, была свойственная ему железная конструкция. Такая же конструкция была и у следующей части его речи, посвящённой Микояну, более короткой, но по каким-то своим оттенкам, пожалуй, ещё более злой и неуважительной.

В зале стояла страшная тишина. На соседей я не оглядывался, но четырёх членов Политбюро, сидевших сзади Сталина за трибуной, с которой он говорил, я видел: у них у всех были окаменевшие, напряжённые, неподвижные лица…»

Если Молотов проявлял халатность, находился отчасти под влиянием жены, то ведомство А.И. Микояна — торговля — было наиболее коррумпировано и обуржуазено. Двое его детей были уличены в антисоветских настроениях.

Некоторые историки, политологи делают вывод, что Сталин замыслил новую волну репрессий. Как будто других у него забот не было или, что ещё глупей, он боялся утратить власть. Его критические замечания не перешли в постановления или статьи. Он не хотел «выносить сор из избы». Нет никаких документов о подготовке репрессий среди высших чиновников.

Самый резкий удар по нервам делегатов пленума был нанесён напоследок. Вот как описал это К. Симонов:

«Сталин, стоя на трибуне и глядя в зал, заговорил о своей старости и о том, что он не в состоянии исполнять все те обязанности, которые ему поручены. Он может продолжать нести свои обязанности Председателя Совета Министров, может исполнять свои обязанности, ведя, как и прежде, заседания Политбюро, но он больше не в состоянии в качестве Генерального секретаря вести ещё и заседания Секретариата ЦК. Поэтому от этой последней своей должности он просит его освободить, уважить его просьбу… Сталин, говоря эти слова, смотрел в зал, а сзади него сидело Политбюро, и стоял за столом Маленков, который, пока Сталин говорил, вёл заседание.

И на лице Маленкова я увидел ужасное выражение — не то чтоб испуга, нет, не испуга, — а выражение, которое может быть у человека, яснее всех других или яснее, во всяком случае, многих других осознававшего ту смертельную опасность, которая нависла у всех над головами и которую ещё не осознали другие: нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина, нельзя соглашаться, чтобы он сложил с себя вот это одно, последнее из трех своих полномочий, нельзя.

Лицо Маленкова, его жесты, его выразительно воздетые руки были прямой мольбой ко всем присутствующим немедленно и решительно отказать Сталину в его просьбе. И тогда, заглушая раздавшиеся уже и из-за спины Сталина слова: «Нет, просим остаться!», или что-то в этом духе, зал загудел словами: «Нет! Нельзя! Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!»

Не берусь приводить всех слов, выкриков, которые в этот момент были, но, в общем, зал что-то понял и, может быть, в большинстве понял раньше, чем я. Мне в первую секунду показалось, что это все естественно: Сталин будет председательствовать в Политбюро, будет Председателем Совета Министров, а Генеральным секретарем ЦК будет кто-то другой, как это было при Ленине».

По мнению Симонова, Маленков «понял сразу, что Сталин вовсе не собирался отказываться от поста Генерального секретаря, что эта просьба, прощупывание отношения пленума к поставленному им вопросу — как, готовы они, сидящие сзади него в президиуме и сидящие впереди него в зале, отпустить его, Сталина, с поста Генерального секретаря, потому что он стар, устал и не может нести ещё и эту, третью свою обязанность…

И почувствуй