Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

на постоянку. Ты — гость. Ты сюда попал не своими ногами и не своим решением. Тебя сюда занесло чужой волей. И эта же чужая воля тебя, я подозреваю, отсюда же и заберёт. Может, через час. Может, через сутки. Может, через год. Но заберёт. Так что, Жора, не строй ты на нас планов, и мы на тебя планов строить не будем. Помощи мы от тебя ждать не можем — да и не нужна она. Что Бог даст, то и съедим.

— А я думаю, — вдруг подал голос Ахмед, — я думаю, у тебя дома, у Жоры, может быть, пришельцев и вообще не будет. Потому что в моих видениях, когда я грибочков ем, к моей Земле никто не приходит. И к Жориной, я так смотрю, не придёт. У нас тут наша Земля пропала. У него своя, своя.

— Вот, — Жека кивнул на Ахмеда. — Прислушайся к атланту. Он у нас, между прочим, прорицатель четвёртого посвящения. У них там при жизни прорицателям пить запрещалось — ему за это и поставили только четвёртое. У них в Атлантиде такое было правило.

Дядя Жора молчал. У него тихонько кружилась голова от вина, от костра, от усталости, от рассказа Жеки и от мысли о том, что у него, выходит, дома — у его собственной Земли — другая, отдельная история, и в этой истории, может, ничего плохого Юпитеру не угрожает, и в этой истории Тамара спокойно перебирает банки с консервацией в Глухове, и Лизка обиженно спит на пыльном шкафу, и профессор Городецкий на Банковой пьёт цейлонский чай, и всё это будет идти своим домашним порядком ещё много-много лет, и пришельцев в её небе никаких не будет.

И ему — Дяде Жоре — почему-то стало от этой мысли тепло.

Тепло — было первой простой человеческой эмоцией за весь этот вечер, и Дядя Жора это чувство в себе подержал чуть подольше, чем держал бы дома. Подержал, как держат в ладонях горячую кружку, прежде чем сделать первый глоток.

— Слушай, Жека, — сказал он. — А ты, в общем, говоришь правильно. Спасибо тебе. А теперь дай-ка послушать Ахмеда. Он, я смотрю, тоже не из простых. Откуда ты, говоришь, Ахмед?

И Ахмед, очень не быстро, перевалив с одной ноги на другую, как переваливают тяжёлые камни, начал свою историю.

* * *

История Ахмеда была — Дядя Жора потом, спустя долгое время, признал — лучше всякого кино.

Сначала Ахмед говорил, что он атлант. Это, в общем, было ясно. Атлант от Атлантиды, а Атлантида — это, объяснил Ахмед, был такой большой остров посреди океана, и на этом острове была цивилизация, и цивилизация эта была — Ахмед выпятил грудь — самая высокоразвитая на свете.

— У нас были золотые дороги, — серьёзно говорил Ахмед, и Дядя Жора, которого вело по голове от ахмедова вина, верил каждому слову. — Не золотые в прямом, а золотые в смысле — кому идти, тому идти. У нас храмы были высокие, как лес. У нас были корабли с парусами в три ряда и с гребцами в пять рядов. И главное — у нас были боги. Много богов. И каждый бог имел свой храм.

— И в каждом боге, — добавил Ахмед, многозначительно подняв толстый, как огурец, палец, — был у каждого бога свой драгоценный камень. Или два. Боги у нас, мужик, ходили в украшениях. Не сами, конечно, они каменные были, а изображения богов. Алмазы. Рубины. Изумруды. Сапфиры. Все цвета. Всё для бога. Я в храме служил при богине Иссиде, у неё в голове было два изумруда — каждый с большой кулак. — Ахмед сжал свой огромный кулак, чтоб Дядя Жора оценил масштаб, и от вида ахмедова кулака стало ясно, что любой изумруд этого калибра был бы для маленькой Тамары на цепочке — больше уровня шеи.

— Но потом, — Ахмед скривил рот, — потом случилась беда. Боги у нас перессорились. У жрецов начался разлад. Народ перестал понимать, какому богу верить. Стало нехорошо. Стали в Атлантиде люди сходить с ума. Сначала не очень много, потом много, потом — все.

— У нас, — пояснил Ахмед, — было такое лекарство. Его придумали жрецы. Делало человека бессмертным. Тело не старело, рана сама заживала, болезнь не брала. Пили его все. И я пил, когда ещё ребёнком был.

— А только — Ахмед поднял палец ещё выше, — а только мозги, мужик, у этого лекарства не лечились. Мозги жили — сколько Бог дал. Двести лет, триста. А тело — дольше. И вот когда мозги кончались, а тело ещё нет — человек становился... как это... безумным. Дурным. И вся Атлантида, мужик, постепенно стала дурной. Тело живёт, голова пустая. Вначале каждый десятый, потом каждый пятый, потом каждый второй. И стали они друг друга убивать. Только убить взрослого атланта не очень просто — голова рубленая обратно отрастает. Они её ножом — а она ему снова. И тогда они стали резать друг друга на мелкие куски и закапывать раздельно. Чтобы не срасталось.

— Слышь, Ахмед, — сипло сказал Дядя Жора, у которого от ахмедова рассказа в груди начало вертеть что-то неприятное. — Ахмед, ты это... может, попроще. Я тебе сразу верю.

— Это ещё не самое страшное, — буднично продолжил Ахмед. — Самое страшное было, что они уже не умирали. Из этих кусков, которые в земле, кое-что снова собиралось. Под землёй. По-разному. И ходили потом по острову такие сборные, без памяти, без головы, без понятия. И жрали всё, что движется. Я к этому времени уже думал — пора в Атлантиде заканчивать. И тут наш верховный жрец сказал мне: «Ахмед, у меня было видение. Атлантида утонет. Скоро. Сегодня-завтра. Садись в лодку и плыви туда, где солнце восходит. Ты один выживешь».

— И что? — спросил Дядя Жора.

— И я сел. И поплыл. — Ахмед спокойно отхлебнул из тыковки. — Лодка большая, парус, кувшинов двадцать вина по пятьдесят литров каждый, рыбы солёной — много. Поплыл туда, где солнце. Уже отплыл далеко. Раз — слышу: взрыв. Громкий. Очень громкий. Оборачиваюсь — а нет уже Атлантиды моей. Дым. Туча. Вода кипит. И идёт на меня волна. Высокая. Метров сто. Только пологая, длинная — не такая, чтоб разбиться, а такая, чтоб поднять.

— Подняла меня волна и понесла. Быстро-быстро. Не помню