Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

—Не отказывайтесь, — спокойно сказал Дядя Жора. — Я знаю, чего у меня с собой. Вот эта сумка. — Он подтянул свою потёртую сумку с инструментом, поставил на шкуру перед собой. — Сейчас покажу.

И — медленно, одно за другим, — он стал вынимать из сумки своё нехитрое богатство.

* * *

Сначала он вынул отвёртки. Все. И большую, шестигранную, с резинкой на ручке, ту самую, которая ночью была у него вместо оружия; и тонкую отвёртку-индикатор, с маленькой неоновой лампочкой в прозрачной рукоятке, по которой он умел определять, где фаза, а где земля; и набор шести отвёрток поменьше — крестовые, плоские, разной длины, разной ширины. Жека, увидев индикатор, сначала равнодушно смотрел, потом — присмотрелся, поднял брови, протянул руку. Дядя Жора отдал.

—Чёрт меня дери, — пробормотал Жека, повертев индикатор в пальцах. — Жора. У тебя ещё лампочка-неонка работает.

—Так а почему ей не работать.

—Двадцать три года я тут не видел ни одной работающей лампочки, — с уважением сказал Жека. — Двадцать три года. Этой штучке надо беречь нести место в музее.

—Возьми, — сказал Дядя Жора. — Бери. На память.

—Не возьму, — твёрдо сказал Жека и вернул ему индикатор. — Жора, друг, я тебе говорю. Это твоё. Этим ты дома работаешь. И вообще — лампочка тут не загорится без сети, а сети тут нет. Это, считай, такая же реликвия, как у тебя в моём музее, в Доме с химерами на Банковой, — Жека вдруг улыбнулся. — Это место я хорошо помню, Жора. Я там в детстве жил, через дорогу. Так что — береги. У тебя там она светится. У меня здесь — нет.

Дядя Жора положил индикатор обратно.

Потом он вынул плоскогубцы. Чёрные, тяжёлые, с обрезиненными ручками. Ахмед при виде плоскогубцев заинтересованно потянул шею.

—Это что?

—Это, Ахмед, — серьёзно сказал Дядя Жора, — называется плоскогубцы. Этим, во-первых, можно крепко взять что-нибудь твёрдое и не дать ему вырваться. Во-вторых, ими можно резать. Тут вот — кусачки, видишь? — и Дядя Жора показал. — Ими можно перекусить проволоку, кость, мелкую палку.

Ахмед взял плоскогубцы в свою лапищу, и они в его руке стали выглядеть как игрушечные ножницы. Попробовал — щёлк, щёлк, щёлк. Глаза у Ахмеда стали — Дядя Жора честно сказал бы — детские.

—Это сильно, — оценил Ахмед. — Очень сильно. Это вещь.

—Бери. На пользу. У тебя они работать будут.

—А у тебя? — спросил Ахмед.

—А у меня их в гараже на Борщаговке ещё трое таких лежит. Бери, друг. Бери.

И только Ахмед, не спуская глаз с плоскогубцев, бережно положил их рядом с собой, как Дядя Жора вынул следующее.

Моток.

Чёрный, твёрдый, скрученный туго, как маленький бублик, кольцом. С внешней стороны — гладкий, блестящий. Дядя Жора положил моток на шкуру и посмотрел на Ахмеда.

—Это, Ахмед, — сказал он, — называется изолента.

—Что?

—И-зо-лен-та. — Дядя Жора, не торопясь, нашёл кончик. Отлепил. Размотал немного. Прозрачно-синяя матовая лента, гладкая, ровная, чуть липкая с одной стороны. — Видишь — лента. С одной стороны — клеится. С другой — не клеится. Можно ею что угодно к чему угодно прилепить. Можно намотать. Можно склеить. Если у тебя сломалась палка — обмотал место сруба этой штукой, и палка снова целая. Если у тебя порвалась шкура — обмотал, и снова не рвётся. Если...

Дядя Жора замолчал. Потому что увидел лицо Ахмеда.

Лицо у Ахмеда было — Дядя Жора потом признался самому себе — как у мальчишки, которому показывают первый в его жизни мобильный телефон. Глаза распахнуты. Брови приподняты. Челюсть приоткрыта. Громадные ручищи замерли в воздухе, словно боясь притронуться.

—Это, — медленно и почти беззвучно сказал Ахмед, — это, мужик. Это — то самое.

—Чего то самое? — растерянно спросил Дядя Жора.

—Это то самое, что мне в Атлантиде во сне снилось. Иногда. Очень редко. Чёрная лента, которой можно всё. Я её во снах видел. Я думал, это богиня Иссида мне показывает. А она, выходит, у тебя в сумке.

Дядя Жора, понимая, что попал не по адресу, а угодил прямо в религию, осторожно ответил:

—Бери, Ахмед. Это, считай, божественное. Тебе.

Но Ахмед, как ни странно, не схватил моток сразу. Он сел поудобнее, скрестил под собой ноги (этакий пещерный медитатор-каратэка ростом с трамвай) и серьёзно сказал:

—Жора. Я тебе так не возьму. Это вещь большая. Это — обмен. У меня для тебя есть, чем заплатить. И заплачу. Слышь, Жора. Ты на чём вообще одежду носишь? У тебя на куртке какие-то узоры, какие-то блестящие штуковины, какие-то нитки железные. Это — реликвия. Это, мужик, по нашим временам — драгоценность. Я тебе предлагаю обмен. Изоленту — мне. А я тебе — шкуры. Полный комплект первобытной одежды. Тёплые, проверенные, ни одной дырки. Я тебе свою летнюю отдам, ту, что почти не носил. У меня вторая ещё есть.

—Ахмед, — мягко вмешался Жека. — Ты, прежде чем менять, посмотри. У человека куртка-то — городская, не для тундры. Может, ему в его городе она нужнее.

—Жека, — серьёзно ответил Ахмед. — Эту куртку Жора в городе купит ещё сто таких. А мне такой моток ленты не появится у меня в гостях ещё двенадцать тысяч лет.

* * *

И тут Дядя Жора понял, что Ахмед прав.

Он понял это по-мужицки, очень спокойно. Действительно — Жора куртку себе на Борщаговке купит. Действительно — на Борщаговке у него таких изолент будет ещё столько, сколько надо. А Ахмед сидеть тут двенадцать тысяч лет — и эта лента у него будет один моток. И всё.

—Ахмед, — сказал он, — я лучше тебе изоленту просто так подарю. От души. Потому что я тебя слышу и думаю — да, тебе она тут нужнее, чем мне там. А шкуры... шкуры, я подумаю.

—Так не пойдёт, — твёрдо сказал Ахмед. — У нас в Атлантиде так не пойдёт. Подарок — это уважение. Без обмена — это унижение. Ты мне даришь — я тебе дарю. Тогда мы оба сильнее. Так у нас правило было.

—Слушай атланта, — заметил Жека. — Он у нас, между прочим, прорицатель четвёртого посвящения. Чувствует. Бери шкуры. И, я думаю, ты прав, что и куртку тут лучше оставить. Тебя сейчас отсюда дёрнет, ты в город свалишься в шкурах — посмеются,