Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

пошёл — Дядя Жора потом, спустя долго, говорил, что лучше этого запаха он за всю жизнь не помнит. Уха из свежего осетра в каменной пещере над Днепром, под Чумацким Путём, который ушёл уже на дневной отдых, среди серых шкур и саблезубого черепа в углу, и при двух собеседниках, у которых истории за плечами тянули, мягко говоря, на несколько Толстых вместе взятых.

— Сейчас, — серьёзно говорил Жека, помешивая в котле большой деревянной ложкой, — ещё минут двадцать, и снимаем. Тут главное — не передержать. Осётр любит, чтоб его не передержали. Уха — белая должна быть, прозрачная.

Он попробовал на соль — поднёс ложку к губам, осторожно, как опытный шеф, дунул, чуть отхлебнул. Покачал головой.

— Ахмед, дай-ка ещё щепотку из той каменной чашечки. Не той, на которой жук. Той, что у входа.

Ахмед сходил, принёс. Жека добавил, помешал. Снова попробовал. Кивнул.

— Вот теперь — она, — сказал он. — Через двадцать минут можно.

— У нас в Атлантиде, — задумчиво вспоминал Ахмед, — мы рыбу варили в кокосовом молоке. Тут кокосового молока нет. А зря. С кокосом было бы лучше.

— Ахмед, у тебя всё с кокосом было бы лучше, — мягко усмехнулся Жека. — Ты уже двадцать три года всё с кокосом сравниваешь.

— Потому что хорошо было, — кивнул Ахмед.

Дядя Жора смотрел в котёл. В котле уже всё прокипело, осётр был готов, плавали кусочки белого нежного мяса, а сверху ходил тонкий золотистый кружок жира. От котла шёл такой ровный, домашний, тихо счастливый пар, что Дядя Жора впервые за двое суток подумал: «Может, у меня и тут не так уж плохо. Может, мне домой и не сейчас. Может, я ещё пару дней погощу». Подумал — и тут же сам себе ответил, что — Тамара. Лизка. Городецкий. И не пару дней, а пора домой.

Жора потянулся принюхаться — а Жека, со словами «дай я тебе сначала миску достану», полез в угол за миской.

Жора в этот момент, скорее по привычке, чем по нужде, машинально полез во внутренний карман — проверить мобильник. Просто — рукой. Так делают, когда сидят в купе поезда, ничего особенного.

И — мобильник в кармане завибрировал.

* * *

Дядя Жора замер.

Жека, разворачивавший миску, замер тоже — заметил по лицу.

— Что с тобой?

— Звонит, — глухо сказал Дядя Жора. — В кармане. Звонит.

Он медленно вынул мобильник.

На маленьком экранчике, в той самой строчке, где должен был быть номер, было написано:

1968

Не «+38», не «044», не «вызов с неизвестного». И не «40000 д.н.э.», как было сутки назад. А — четыре маленькие цифры, спокойные, в ряд, чёрные на сером поле:

Одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

— Жека, — сказал Дядя Жора, и голос у него сел. — Жека, тут — звонит. Цифра — одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

Жека посмотрел на экранчик. Долго посмотрел. Потом — поднял глаза.

— Жми, — серьёзно сказал он.

— Чего?

— Жми, Жора. Зелёная кнопка. Жми, без раздумий.

— Жека, я ж... я ж пробовал уху не попробовать. Я уху не попробовал.

— Жора, дружище, — мягко, но очень твёрдо сказал Жека. — Ты сейчас не жмёшь — и ты тут навсегда. С нами. На двенадцать тысяч лет, или сколько там. У тебя сейчас — единственный шанс. Это твоё «вернуться». Это окошко. Открылось — закроется. Тебя сюда занесло. Тебя сейчас оттуда дёргают. И этот тебе твой шестьдесят восьмой — не куда ты летишь, а через какой год вход. Понимаешь? Ты, конечно, не на Борщаговку этой минуты вернёшься. Тебе ещё через что-то перепрыгнуть надо. Но в любом случае — ближе. Жми, Жора. Не дури.

Дядя Жора посмотрел на котёл. В котле тёплой, чистой, прозрачной волной ходила свежая осетровая уха. Из шкуры он за сегодняшнее утро отдал не очень-то и ценную куртку и ценные берцы. Получил взамен — изумруд и опыт первой первобытной рыбалки. И вот теперь — снова дёргают.

«А ведь там, — мелькнуло у Дяди Жоры, — там, в моём девяносто девятом, тоже кто-то меня ждёт. Не Тамара одна. И тот, желчный, на Банковой — он тоже ждёт. Он у меня тоже один на этом свете единственный. Ему я тоже обещал — не словом, а заходом — что вернусь. Цепь не дорасшита. Совесть электрика».

И Жора понял, что нажмёт.

— Хорошо, мужики, — сказал он. — Лады. Жека, спасибо тебе. Ахмед, спасибо. Скажу прямо — мне у вас хорошо. У вас бы погостить ещё. Только...

— Жора, — Ахмед поднялся со своего места, тяжело шагнул к нему. — Слышь, Жора. Подожди. Подожди жать.

Атлант, по-видимому, что-то быстро придумал. Он быстро (для атланта) метнулся в угол, к каменной полке, и через секунду вернулся, держа в одной руке Жорину собственную сумку с инструментом (которую Жора аккурат у входа оставил), а в другой — белеющий в свете костра череп саблезубого тигра. Тот самый. Из угла.

— Ахмед, — растерянно сказал Жора. — Ты что?

— Сумку — твою. — Ахмед сунул ему сумку, плотно набитую. — Я её перебрал. Изоленту я себе взял, как мы договорились. А отвёртки твои, индикатор, плоскогубцы — то есть нет, плоскогубцы тоже мои, — а остальное всё — твоё. Тебе там нужно. Без отвёрток ты дома не электрик. А тут ты не электрик и так.

— А череп зачем? — поразился Жора.

— А череп — это память. — Ахмед серьёзно сунул ему в другую руку белеющую кость с двумя громадными клыками. — Тебе, мужик. Чтоб не забыл. И чтоб у тебя дома хоть один сабельник был. Жена, может, не поверит. Ты ей покажи. Скажешь — Жорка от первобытного атланта подарок привёз. У вас же там, в твоём городе, такого нет?

— Не-ту, — глухо подтвердил Дядя Жора. — У нас, Ахмед, такого, кажется, и в музеях не очень.

— Вот, — кивнул Ахмед. — Чтоб у вас там в музее было.

Жека, в это время, не теряя минуты, что-то быстро достал из угла. Маленькое, плоское. Подошёл, протянул Жоре.

— А это, Жора, — от меня. На память. Тоже не задерживай, времени мало.

Жора взял. В ладони у него оказался плоский, гладкий, отшлифованный речной голыш — серый, овальный, с одной стороны идеально гладкий, с