Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

— Это что?

— Это, Жора, — мой Юрка такой выточил. Из обычного речного. Точил неделю. Ну, я тебе говорил, у нас тут с инструментами туго. А этот — для души. Он мне всю эту дорогу помог. — Жека усмехнулся. — Тут, в эту нашу первобытную хрущёвку, ему теперь без надобности. Ты возьми. Тебе там, я думаю, кое-кому понравится.

— Кому? — не понял Жора.

— Тому, кто на Банковой. Голубчику в сюртуке. Он, видишь, у тебя там в углу висит — а из вещей у него теперь, кроме сюртука, ничегошеньки. Ты ему подложи на полочку. Пусть смотрит. Это ему сорок тысяч лет назад вытесанный камешек. Из нашей будущей Земли. Будет ему о чём подумать ещё сто лет.

Дядя Жора, у которого от этой простой мужицкой щедрости вдруг сильно щипнуло где-то под кадыком, кивнул. Камешек убрал во внутренний карман шкуры — туда же, где швейцарский ключик и завёрнутый в тряпочку изумруд богини Иссиды. У него в нагрудном кармане теперь, выходит, складывалась небольшая, но очень разнокалиберная коллекция чужих ценностей.

— И — пёхай свою кнопку, Жора. Жми. Не задерживай. У Жеки уха пропадёт.

* * *

Дядя Жора нажал.

Зелёную. Безо всякого раздумия.

И в эту секунду повторилось то, что уже было сутки назад на лавке Владимирской горки, только в обратном порядке.

Сначала погас костёр. Он не погас — он просто перестал давать свет, ушёл, как уходит лампа за выключателем. Потом ушёл череп саблезубого тигра, который Жора держал в одной руке — он стал в руке невесомым и растаял. Потом, через секунду, растаяла сама рука с черепом — то есть нет, рука осталась, а череп исчез. Потом ушли стены пещеры. Потом ушёл Жека — последнее, что Жора увидел, было его лицо, спокойное, ровное, тёплое; Жека ему подмигнул. Потом ушёл Ахмед — Дядя Жора в самый последний момент успел увидеть, как огромный атлант, в Жориных берцах сорок шестого размера, поднимает к нему свою ручищу в прощальном движении. Потом ушёл котёл. Ушла уха.

Уха ушла последней — потому что Жора в эту последнюю долю секунды посмотрел на котёл, и одна-единственная мысль ясно пронеслась у него в голове.

«Так и не попробовал, — успел он подумать. — Своей. Первой в жизни. Из своего собственного, своими руками пойманного, первобытного осетра. Уху не попробовал».

И — ничего не стало.

* * *

И где-то очень-очень далеко — то ли в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом, то ли ещё дальше, то ли совсем не там, — на чём-то твёрдом, неподвижном и явно несущем человека, у Дяди Жоры Коваленко в кармане шкуры тоненько и противно завибрировал мобильный телефон.

Но это уже была история совсем другой главы.

Глава 17. Миллион лет до нашей эры

В которой главный герой, только что собиравшийся пробовать осетровую уху в первобытной пещере, открывает глаза — а на него с распахнутой пастью мчится самый настоящий тираннозавр рекс; принимает бой, ломает в его грудине копьё, ремонтированное синей изолентой ещё в плейстоцене, — и обнаруживает, что попал совершенно не туда, куда предполагал

Дядя Жора закрыл глаза на секунду.

Только на секунду. Может, на полсекунды. Может, на четверть. У него в правой руке только что был череп саблезубого тигра, который Ахмед сунул ему «чтоб у вас там в музее был». В левой — потёртая сумка с инструментом, которую Ахмед перебрал и вернул, изъяв оттуда только изоленту и плоскогубцы. Жека по ту сторону котла подмигнул, поднял руку. Ахмед, в Жориных берцах сорок шестого размера, шумно прихлопнул ладонью по бедру, добродушно прощаясь. Уха в котле тоненько кипела. Дядя Жора нажал зелёную кнопку.

Пещера ушла. Шкуры ушли. Костёр ушёл. Череп ушёл — но рукой Жора почему-то его помнил. Сумка ушла — но плечо тоже помнило её ремень. Уха ушла последней.

«Так и не попробовал, — успел подумать Дядя Жора. — Из своего собственного. Уху не попробовал».

И — закрыл глаза.

Он не открывал их секунды три. Может, пять. Под закрытыми веками ещё мелькало — то костёр, то Жекино лицо, то Ахмедова прощальная лапа, то отблеск изумруда в нагрудном кармане. Запахи менялись. Сначала был запах ухи — потом запах травы, ну ладно. Потом запах горячей пыли. Потом запах нагретого металла. Потом запах какой-то незнакомой смазки и резины.

Запахов жареного осетра не было.

И в воздухе тоненько, далеко, на самой границе слуха, кто-то по-английски что-то крикнул — на сухой, командной, профессиональной интонации, на какой кричат не люди, а должности.

Дядя Жора, всё ещё ничего не открывая, повёл носом ещё раз. Потом — медленно — открыл глаза.

И через долю секунды понял, что закрывать обратно — глупо.

* * *

Прямо на него, по ровной красно-бурой каменистой равнине, под пасмурно-голубым (но всё же тёплым) небом, в окружении неестественно острых жёлтых скал, поднимающихся на горизонте, как декорация к концу света, — мчился тираннозавр рекс.

Не просто динозавр. Не просто крупный. Настоящий, тот самый, «царь всех ящеров», как объясняла Жоре экскурсовод в краеведческом музее ещё в семидесятых, когда Жора ходил туда с Тамарой на свидание. Экскурсовод сухонькая, в очках, тыкала указкой в стеклянный витринный череп: «Tyrannosaurus rex. Самый страшный хищник за всю историю Земли. Высота — четыре с половиной метра. Длина — двенадцать. Зубы — до восемнадцати сантиметров. Челюсть способна перекусить танковое орудие». Жора тогда, помнится, держал Тамару за руку и кивал. Тамара смотрела на череп и говорила, что Жоре не стыдно было бы такого зверя в детстве иметь дома вместо собаки.

И вот он, голубчик.

Высота как обещано — четыре с половиной. Длина — глаз не успевал измерять, но точно не меньше. Бурая, шершавая, изрытая морщинами шкура. Маленькие, унизительно бесполезные передние лапы под мощным брюхом. Огромная задняя пара, выбрасывающая под себя комья пыли с каждым шагом. И главное — пасть. Открытая. Распахнутая. Полная аккуратных, длиной с Жорин кухонный нож, конических зубов. Из пасти валил пар, и шёл — ровный, оглушительный, перекатывающийся по каньону — рёв. Не звериный даже. Какой-то такой, древний, доисторический, какого ни одно живое существо в Жорином веке давно не издавало.

До тираннозавра было метров сорок.

Через две секунды стало тридцать.