Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Жора покупал ей что-нибудь полезное и тёплое — то платочек, то домашние тапочки, то ту же шубу, которая обещанная, не куплена. Ювелирки — ни разу. Тамара не просила. Тамара была не из тех, кто просит. Но один раз, лет десять назад, Тамара, увидев у соседки тёти Раи серьги с маленьким зелёным камешком, сказала очень между прочим: «Знаешь, Жора, у меня в жизни ни разу настоящего камня не было. Так, чтоб настоящий. Не пластмассовый». И больше об этом не упоминала. Никогда.

А Дядя Жора это запомнил.

Сейчас, на шкуре у первобытного костра, перед атлантом, протягивавшим ему изумруд из головы богини Иссиды, Дядя Жора это вспомнил очень ясно.

—Беру, Ахмед, — сказал он тихо. — Беру, друг. От души. Спасибо тебе. Я этот камень одной женщине отвезу. Если, конечно, меня туда вернут.

—Хорошее дело, — одобрил Ахмед. — Стекляшка хорошая. Иссида была светлая богиня. Она этой женщине счастья принесёт.

Дядя Жора аккуратно завернул изумруд в чистую тряпочку, которую достал из своей сумки (он там держал чистую тряпочку для протирки контактов), потом завернул её во вторую, поменьше, и положил во внутренний нагрудный карман — туда же, где лежал латунный швейцарский ключик.

И ему почему-то показалось, что эти два предмета — латунный ключик и тряпочка с изумрудом — там, в кармане, прекрасно поладят. У них было что-то общее. Оба они — открытое сокровище, которое ещё, видимо, должно сыграть.

* * *

Берцы Ахмед надевал — Дядя Жора потом признался Жеке, что это было одно из самых трогательных зрелищ, какие он за свою жизнь видел.

Атлант сел на шкуру, подобрал под себя огромную ногу, развязал свою чуню (внутренняя обувь у него была из тонкой шкуры, что-то вроде мягкого мокасина), осторожно, как ребёнок, обувающий новую обувь в первый школьный день, всунул ногу в Жорин ботинок. Ботинок сел почти впору — пятка у Ахмеда, конечно, упёрлась в задник, но не до боли; нога у атланта оказалась широкая, но не настолько, чтоб распирать. Зашнуровал — Ахмед быстро схватил, как шнуруется, Дядя Жора показал один раз. Встал. Сделал несколько шагов по пещере. Лицо у него осветилось.

—Жека, — сказал Ахмед. — Жека! Ты посмотри, что это такое. Это ж — пол! Я ногу на камень ставлю, а ноге — мягко!

—Подошва, Ахмед, — мягко объяснил Жека. — Это называется подошва. Из резины. У них её, понимаешь, на двадцать первый век делают.

—Мне ходить теперь — праздник, — заявил Ахмед, делая ещё круг по пещере, шумно стуча подошвами. — Я в этих сапогах, мужики, ещё пятьсот лет хожу. Если они столько проживут.

—Проживут, проживут, — заверил Дядя Жора. — Они у меня вторые. Первые мне жена в восемьдесят восьмом купила, я в них пять лет на работу ходил. Так что эти, у которых ты сейчас, носить будешь долго.

Жорины бывшие чуни, наоборот, ему пришлись великоваты — пришлось затянуть верхние ремешки потуже, и всё равно стопа в них болталась, как огурец в большом банке. Но ходить можно. И, в общем, тепло. Шкура внутри была мягкая, как тёплый кот.

Жорина куртка осталась с Жекой. Жора снял её, аккуратно сложил, передал. Жека принял молча, с уважением. Куртка ему была впору — у Жеки и у Дяди Жоры оказался один размер. Жекина рубашка-самотканка перешла на Жору, поверх неё — серый ахмедов плащ-накидка. На голове у Жоры осталась его кепка.

В таком виде — в первобытных шкурах, в чунях, в кепке, с потёртой сумкой через плечо — Дядя Жора, надо сказать, представлял собой зрелище. Шкуры на нём сидели мешком, кепка торчала какой-то нелепицей, а в кармане у плаща где-то лежал, прижатый к сердцу, мобильный, индикатор и зелёный изумруд из головы атлантической богини.

—Ну ты теперь, Жора, — добродушно подытожил Ахмед, оценив его взглядом, — ты теперь, считай, наш. Местный. Не отличить.

—Ага, — кисло согласился Дядя Жора, оглядывая себя. — Местный. С кепкой и Nokia.

Глава 16. Уху не попробовал

В которой главный герой берёт первого в своей жизни осетра — не с первого, надо признать, броска; готовится варить из него первобытную уху в одном котле с двумя бессмертными собеседниками над Днепром, ещё не имеющим набережных; и не успевает её попробовать, потому что мобильный звонит с номера «1968»

Острог они принесли четыре. Длинные, лёгкие, из ровно очищенных ветвей орешника, с привязанными на конце острыми костяными наконечниками. Жека объяснил коротко:

— Берёшь её так. На отмель идёшь — там вода по колено. Стоишь тихо. Осётр приходит сам — он по дну ходит, ил мутит. Видишь под собой большую тень — ждёшь, пока подплывёт ближе. Не торопись. Бьёшь сверху. С силой. Не в воду — в спину, под рёбра, ближе к голове. Если попал — держи остроги, не отпускай. Поднимай за древко. Не за хвост — хвост рвёт. За древко.

Дядя Жора, который рыбалил последний раз лет пятнадцать назад на Десне, на удочку, ловил карасей и пьянел от первой же поллитры — слушал атланта внимательно. Это был ловчий совет. Это был совет на сегодня.

Кстати говоря, Ахмеда он внутренне про себя так и не перестал называть «атлантом», хотя Жека звал его по имени. В этом была какая-то Жорина внутренняя справедливость: раз человек из Атлантиды — значит, атлант, и нечего тут.

К отмели спускались — Дядя Жора в первобытных чунях шёл легко, как босой, легче, чем в берцах. Жека впереди, Ахмед за ним, Жора замыкал. Над ними шумел лес, но лес уже был утренний, не вчерашний, не пугающий, и крупные звуки в чаще не возникали — в этих краях, объяснил Жека, основная фауна охотится по ночам, утром идёт спать.

Показалась отмель. Дядя Жора узнал свой Днепр. Это был тот самый изгиб, который потом, через сорок тысяч лет, обтекает Труханов остров. Там, где у двадцатого века стояла главная переправа, тут была отмель — вода по колено, метров пятьдесят в ширину, песчаное дно, далеко видно, и вдоль отмели по дну действительно ходили осетры. Чёрные, длинные тени, медленные, важные. Где у двадцатого века шёл один осётр — тут шло десять. Где у Жоры была книжная вычитанная грусть о том, что в Днепре «раньше водились осетры», тут была отчётливая,