Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

его, к чёрту, плащ. Это пещерный человек, который только что сошёл с парохода. Мы вписываем его в сценарий. Скажи Мэрис набросать новую сцену к завтра. Охотник из соперничающего племени. Тот, который чуть не пробил зверя копьём. У нас уже есть кадры, бросок копья снят — нам нужно только пара крупных планов его рожи. Отведи его в гардероб. Отведи в трейлеры. И скажи Рэйкел — скажи Рэйкел, что я хочу, чтобы она с ним встретилась за обедом».

Стюарт кивнул, заполнил что-то в блокноте, повернулся к Жоре. Сделал жест — мол, идёмте.

Дядя Жора посмотрел на свою сумку. На череп смилодона рядом с сумкой. На обломок древка в собственной руке.

И, поняв, что протестовать в этой ситуации, во-первых, бесполезно, а во-вторых, неблагоразумно, — Дядя Жора молча подобрал свою сумку, поднял с земли череп с двумя длинными клыками, тихо сунул обломок копья под мышку, поправил кепку и пошёл за Стюартом.

Тираннозавр на рельсах остался стоять. Рабочие в одинаковых жилетах уже подтягивались к нему — посмотреть, что Жорино копьё успело сделать с дорогим декоративным реквизитом.

Грудина у тираннозавра была пробита аккуратно, ровно посередине, как раз там, где Дядя Жора целился. В дыре виднелся каркас из тонких стальных рёбер и какие-то провода.

«Жалко, — успел подумать Жора, оглядываясь. — Хорошая работа была. Видно, мастер делал».

А над всем этим — над тираннозавром на рельсах, над шатром в перспективе, над скалами на горизонте, над сухим, пыльным каньоном — стояло пасмурное полуденное небо, и в небе, далеко-далеко, кружила одна большая птица.

Птица была — Дядя Жора пригляделся — обыкновенная чайка.

Не птеродактиль.

Чайка.

Глава 18. Люди из Голливуда

В которой главный герой обживается на съёмках под личиной актёра массовки, ужинает в брезентовом шатре и впервые в жизни понимает любой человеческий язык без необходимости что-то на нём сказать.

В шатре, куда Стюарт привёл Дядю Жору, Дядя Жора впервые увидел нормальных людей.

То есть не голых, не в шкурах, не с мобильниками из других эпох, не желчных духов в сюртуках, не лохматых атлантов, а просто нормальных людей. Человек двадцать. Одетые — пёстро, не как в Жорином дворе. На многих — джинсы (Жора джинсы видел редко, у них на Борщаговке джинсы носил только Колька-Костыль, и носил он их одни на всю свою жизнь), на некоторых — рубашки с короткими рукавами и какими-то жуткими цветочными узорами, на некоторых — белые футболки с надписями. У одной женщины — Дядя Жора краем глаза заметил — на голове была повязка, как в фильмах про индейцев. У другой — широкие штаны клёш. И все — спокойно занимались своим делом. Один с камерой, второй с метром, третий с длинной палкой, на конце которой висела пушистая шапка-микрофон.

Никто на Жору не обращал особого внимания. Все они привыкли, видно, что вокруг них то и дело появляются люди в шкурах, и для них это была повседневность.

Только одна девушка — лет, может, двадцати пяти, тонкая, в коротком, расшитом бисером платье, с длинными прямыми волосами и большими грустными глазами, прошла мимо Жоры в сторону другого выхода из шатра, скосила глаза на него, на его обломок копья, на череп смилодона у него в руке — и тихо охнула.

Дядя Жора, поняв, что охают в этом мире от его внешности постоянно, на охание не отреагировал. Девушка прошла мимо.

Стюарт повёл его дальше — за шатёр, по узкой пыльной тропинке, петлявшей между скалами. В тыловой зоне съёмочной площадки, скрытой от основной локации, выстроилось — Дядя Жора подсчитал — штук пятнадцать длинных, серебристых, на колёсах, фургонов. Каждый размером с маршрутку, только побольше. С маленькими окошками. С дверками. С номерами на дверках. У одного из них стоял мужичок в комбинезоне, мыл что-то под краном, торчавшим из боковой стенки фургона. Из крана текла вода.

«Это что же, — сообразил Дядя Жора, — у них тут и вода, и электричество, и всё своё. Прямо здесь, в пустыне».

Стюарт показал ему на один из фургонов — поменьше, с номером девять, без всяких надписей, простенький. Открыл дверь. Внутри — Дядя Жора заглянул — стояла узкая кровать у стенки, маленький столик, два стула, шкафчик с зеркальной дверцей и в дальнем углу — крошечная дверь, ведущая ещё куда-то.

—This is yours, — пояснил Стюарт. — Just for the shoot. Trailer nine. You sleep here, eat here, wait here. Don't wander off. Crew lunch at one. Wardrobe will come for you tonight to fit something better. — Помолчал. — Don't break anything else.

«Это ваше. На съёмки. Трейлер номер девять. Спите здесь, едите здесь, ждёте здесь. Не отлучайтесь. Обед в час. Костюмер придёт сегодня вечером подобрать что-то получше. Не ломайте больше ничего».

Дядя Жора, выслушав внутреннего переводчика и переварив сказанное, кивнул и шагнул внутрь.

Стюарт закрыл за ним дверь.

Дядя Жора сел на кровать. Положил рядом сумку. Поставил череп смилодона на столик. Прислонил обломок копья к стенке. Снял кепку. Положил кепку на сумку.

И только тогда, в полумраке трейлера, освещённого тонким лучом солнца, пробивавшимся через жалюзи окошка, Дядя Жора Коваленко, киевский электрик сорока семи лет от роду, в ахмедовых шкурах и чунях, с латунным швейцарским ключиком и зелёным изумрудом богини Иссиды во внутреннем кармане, впервые за последний час позволил себе сказать вслух простую, тихую, очень мужицкую фразу.

—Тамара, — сказал он в пустой трейлер. — Тамарочка. Куда ж меня опять занесло.

И в кармане у него, отвечая ему, никто не отозвался. Мобильник лежал тихо. На экранчике, когда Дядя Жора его выудил и посмотрел, в строчке номера было ровное, спокойное, ничего не предвещающее «нет сети». Иконка-антенка в правом верхнем углу слабо мигала.

«Нет сети, — повторил Дядя Жора. — Нет сети. И в шестьдесят восьмом ещё нет. И не будет. И в этом веке не будет. И ладно. Подождём».

И, прислонившись к стенке трейлера, Дядя Жора впервые за двое суток позволил себе закрыть глаза.

Сонным, медленным, очень земным, очень человеческим сном он проспал ровно до того момента, пока кто-то деликатно — три коротких раза подряд — не постучал в дверь его