Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

не знаю, — кивнул Жека. — А все справочники остались дома. И вот двое уроженцев будущего за двадцать три года едва-едва довели местное племя — а тут, друг, есть племя, я тебе про племя ещё расскажу, — едва-едва довели его до состояния, когда они умеют коптить мясо, перегонять брагу и более или менее не убивают друг друга палками. На большее нас не хватило.

Дядя Жора молчал.

И в этом молчании у него, обыкновенного борщаговского электрика, у которого с шестидесятых лежал в голове оранжевый ковш и тележка, в груди произошло что-то такое, о чём в его жизни до сегодняшнего дня и речи не шло.

Он впервые в жизни — отчётливо, ясно, с полной мужицкой определённостью —пожалел, что плохо учился.

Не в смысле: «надо было пятёрки получать, а не тройки». Тройки у Жорки Коваленко в школе были честные, четвёрки — заслуженные, на пятёрки он сам с детства не претендовал, потому что считал, что человеку рабочему пятёрки не положены — пятёрки положены тем, кто потом сидит в чистом и пишет бумажки. Нет. Он пожалел не о пятёрках, а вот о чём.

О том, что в дни, когда нужно было слушать ту историчку, которая ему лет в одиннадцать рассказывала про мартеновские печи Сталинградского тракторного, — он, Жорка Коваленко, в эти самые дни сидел на задней парте и обводил карандашом ноготь на большом пальце. О том, что когда учитель труда показывал им, как разводят медь от чугуна по углерену, — он сидел и смотрел в окно. О том, что когда дед, ещё живой тогда дед-кузнец из села под Полтавой, пытался ему, шестилетнему городскому внуку, объяснить, чем угольки сосновые отличаются от берёзовых при ковке, — он, шестилетний, требовал у деда подержать молоток и не слушал.

И вот, выходит, теперь — за сорок тысяч лет до собственного рождения, в пещере над Днепром, при двух собеседниках, которым он, оказывается, действительно мог бы сейчас, прямо сейчас, помочь, если бы помнил, — у Дяди Жоры этой помощи нечего было предложить. Закон Ома он помнил. А доменную печь — нет.

«Знание, — медленно сложилось у Дяди Жоры в груди, неожиданно для него самого, на той самой шкуре, у того самого костра, — это, выходит, не для отметок. Это для того, чтобы, когда у тебя в пещере сидит атлант и просит чугуна, — ты бы мог ему ответить. А ты не можешь. И значит, ты, дядька, всю свою жизнь учился впустую. Не в чугуне дело. В голове».

Дядя Жора, никогда в жизни не страдавший интеллигентскими переживаниями, в эту минуту что-то такое почувствовал — впервые. Это было не стыдно. Это было — обидно. Обидно по-человечески. Как если бы у мужика в нужный момент в инструментальной сумке не оказалось нужного ключа. Не потому, что ключа не существует — ключ существует, и существует он не дальше, чем в борщаговском хозяйственном на углу, — а потому, что ты, дурак, ходишь на работу с сумкой, в которой нет половины. Жил с такой сумкой сорок семь лет — и хватало. А тут — не хватило.

«Знание — сила, — вспомнилось Дяде Жоре. — Это, кажется, у нас на стене в политехникуме висело, на втором этаже, между туалетом и буфетом, такой большой плакат, с разделанным глобусом. Я тогда мимо ходил и думал — ну, висит и висит. А оно, оказывается, не на стене висит. Оно для жизни. Сейчас бы мне это знание — да в руки. Я бы не Жеке доменной печкой помог. Я бы для себя, выходит, тоже разобрался — что у меня тут вообще со временем, и где я в нём».

Жека, наблюдая за ним, видимо, что-то по лицу Жоры понял. Он не торопил.

— А есть и третья беда, — добавил Жека после паузы, спокойно. — Чисто арифметическая. Я когда сидел и пересчитывал кривые потенциала, я понял — мы попали с координатами времени. И мы не знаем, мы тут на двенадцать тысяч лет в прошлое или на сто двадцать. И от ответа на этот вопрос зависит, действительно ли встретят пришельцев наши потомки — или ещё успеют развалиться и заново отстроиться раз пять. Тут мы, Жора, не знаем толком ничего. Голоцен у нас или микулинское межледниковье. Шут его знает. Динозавры в лесу шастают — настоящие, я с одного из них вон череп снял, не саблезубий, у меня есть и другой. Климат — мягкий, не ледник. Но что это значит — мы с Юркой не палеонтологи, нам не разобрать.

Дядя Жора отхлебнул из тыковки и задумчиво посмотрел в костёр. В костре прогорало.

* * *

— Слушай, Жека, — медленно сказал он. — А почему ты говоришь, что у меня на Борщаговке этого не было. Пришельцев в смысле.

Жека внимательно посмотрел на него.

— Потому что у тебя, Жора, другая Земля, — сказал он. — Понимаешь? Не та. У меня в моей пришельцы стерли всё. Я оттуда сбежал в прошлое. А ты — у тебя нет.

— То есть как — другая?

— А вот так. Земля, оказывается, не одна. Их много. Они идут параллельно, как трамвайные пути, понимаешь? Едут рядом, иногда совсем близко друг к другу проходят. Иногда чуть-чуть отклоняются. На одних путях случилась одна история, на других — другая. У нас с Юркой пришельцы прилетели в наши с тобой девяностые. У тебя — не прилетели. У вас там, я уверен, в Киеве сейчас обычная осень девяносто девятого. Гривны, бандиты, троллейбусы. Никакого Юпитера на части. Никаких ракет с боеголовками. Я бы знал.

— Откуда вы взяли, что это другая Земля? — медленно спросил Дядя Жора.

— А ты сам подумай. Если бы это была моя Земля, ты бы знал про пришельцев. Все бы знали. Это было пятнадцать лет назад по моим часам. О таком не забывают. А ты не знаешь. Значит — другая.

— И что это для меня значит?

— А значит для тебя, Жора, — Жека помолчал, прикурил уголёк, прижал его к чему-то, что Дядя Жора сначала принял за самокрутку из бумаги, а потом понял, что это никакая не бумага, а лист какой-то местной травы, скрученный в трубочку и набитый какой-то местной же сухой травой; запах от такой «папиросы» пошёл травянистый, мягкий, не противный, — а значит это для тебя следующее. Ты к нам не