Земский докторъ. Том 12. Горький дым - Тим Волков

Черный «Паккард» плавно катился по ночным улицам Москвы. За окнами мелькали редкие фонари, их тусклый свет выхватывал из темноты заснеженные крыши, обледенелые ветки деревьев, пустые, безлюдные перекрёстки. Город спал. Только где-то вдалеке пронзительно свистнул паровоз, и снова наступила тишина.

В салоне автомобиля было тепло. Иван Павлович сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и смотрел в окно. Мысли его всё ещё путались, как тревожный сон: допрос, кабинет с зелёными стенами, леденец, который он съел перед Каретниковым, хруст карамели на зубах, холодный взгляд чекиста. А потом — они. Валдис и Шлоссер, ворвавшиеся в кабинет, как ангелы-хранители из старой легенды.

Рядом с ним, на заднем сиденье, сидел Шлоссер. Он молчал, глядя вперёд, на дорогу. Его сухое, костлявое лицо было непроницаемым, как маска. Только пальцы правой руки слегка постукивали по колену — нервный тик, который Петров замечал у него и раньше, когда Шлоссер был напряжён.

Валдис Иванов сидел за рулём. Он вёл машину уверенно, но без лихачества — плавно, словно чувствуя каждую неровность дороги. Его профиль, освещённый слабым светом приборов, был сосредоточенным, но в уголках губ таилась едва заметная улыбка.

В салоне висела напряжённая тишина. Слышно было только, как мягко шуршат шины по свежевыпавшему снегу да как иногда скрипит рессора на ухабе.

Иван Павлович перевёл дыхание. Он не знал, что сказать. Спасибо? Слишком мало. Слишком просто. Эти двое только что вытащили его из самого сердца Особого отдела, рискуя, возможно, своими карьерами, а может быть, и жизнями. Они ворвались в кабинет, где решалась его судьба, и переломили ход событий одним своим появлением.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но не нашёл слов.

В этот момент Валдис повернул голову, мельком взглянул на него через плечо, и на его лице появилась та самая улыбка, что таилась в уголках губ. Она была тёплой, искренней, почти мальчишеской — такой неожиданной на этом суровом, привыкшем к опасностям лице.

— Ну что, Иван Палыч, — сказал он негромко, и голос его звучал мягко, почти по-домашнему, — вроде всё обошлось. Давай-ка, рассказывай. Как там у тебя? Я слышал, у тебя дочь родилась. Это правда?

Петров улыбнулся. Впервые за весь этот долгий, бесконечный день. Улыбка вышла усталой, но настоящей.

— Правда, — ответил он. — Лилия. Мы назвали её Лилией.

— Лилия, — повторил Валдис, пробуя имя на вкус. — Красиво. Как цветок.

— Именно, — кивнул Петров. — Анна настояла. Она сказала, что я когда-то давно принёс ей букет белых лилий. И она запомнила.

Шлоссер, до этого молчавший, вдруг хмыкнул и повернул голову к Петрову. В его глазах блеснуло что-то, похожее на удивление.

— Романтик, значит, — сказал он своим сухим, колючим голосом. — А я думал, ты только с пробирками да скальпелями.

— Романтика и медицина, — улыбнулся Петров, — иногда пересекаются.

— Слышал бы это Каретников, — Шлоссер усмехнулся, — он бы ещё больше усомнился в твоей благонадёжности. Романтик в Особом отделе — это диагноз.

Валдис рассмеялся — громко, от души, запрокинув голову. Смех его разнёсся по салону, и даже Шлоссер, скривив губы, позволил себе подобие улыбки.

— Лилия, — снова сказал Валдис, уже серьёзнее. — Хорошее имя. Настоящее, светлое. Теперь у тебя есть ради кого жить. А не только ради этих твоих опилок и леденцов.

— И ради них тоже, — тихо ответил Петров. — Я хочу, чтобы она жила в мире, где не будет голода. Где не нужно будет бояться, что ребёнок умрёт от истощения. Где лекарства будут у всех, а не только у избранных.

— Амбициозно, — заметил Шлоссер. — Но если хоть половина того, что ты говорил Каретникову, правда…

— Это правда, — перебил Петров, и голос его стал твёрже. — Я не вру. Я покажу вам. Завтра я… пойду к Дзержинскому, и я докажу. Если он даст мне шанс.

Валдис посмотрел на него в зеркало заднего вида. Взгляд его был внимательным, серьёзным.

— Ты решил идти к Феликсу Эдмундовичу? — переспросил он.

— Нужно играть на опережение, — кивнул Иван Павлович. — Я должен перехватить инициативу. Пока они ещё не закрыли мне все пути.

В машине снова повисла тишина. Валдис переглянулся с Шлоссером. Тот коротко кивнул, словно что-то решая для себя.

— Хорошо, — сказал Валдис наконец. — На самом деле я тоже про это думал, была такая мыслишка. Я тебя проведу. У меня есть знакомый в приёмной Дзержинского. Может быть, он сможет нас пропустить. Но, Иван Палыч, — он понизил голос, — ты понимаешь, что если это не сработает, тебя уже никто не спасёт? Даже мы.

— Понимаю, — твёрдо ответил Петров.

Шлоссер молчал, глядя в окно. Потом вдруг повернулся к Петрову.

— Я ведь не для того, чтобы запугать тебя, говорю это…

— Я все понимаю, не переживай.

— Ты знаешь, — сказал он, — я не очень верю в людей. По своей работе я видел столько грязи, предательства, подлости, что мне стало казаться, что человек — это просто хищное животное на двух ногах. Но ты, Иван Павлович, — он на мгновение запнулся, подыскивая слова, — ты умудряешься меня переубеждать. Есть в тебе что-то… человеческое. Настоящее. Не знаю, как сказать.

Петров рассмеялся. Легко, свободно, словно с его плеч свалилась гора. Он смотрел на этих двоих — своих спасителей, своих друзей, — и чувствовал, как внутри разливается тепло.

— Спасибо, — сказал тихо Иван Павлович. — Я не знаю, как вас благодарить.

— Не надо, — отозвался Валдис. — Мы друзья. А друзья не благодарят.

— Потом нальешь нам по стакану, — добавил Шлоссер. — Когда всё закончится.

— Когда всё закончится? — улыбнулся Петров. — А когда это закончится?

— Не знаю, — честно ответил Валдис, поворачивая на площадь. — Наверное, никогда. Но это не важно. Главное — не сдаваться. Ты это умеешь. Этого достаточно.

Он припарковался у тротуара, заглушил двигатель. Перед ними возвышалось массивное здание с колоннами — резиденция ВЧК. В окнах горел свет. Некоторые работали даже ночью.

— Мы на месте, — сказал Валдис.

— Прямо сейчас? — удивленно воскликнул Иван Павлович.

— Только в это время и получится товарища Дзержинского застать одного. Ну так что, готов?

Иван Павлович глубоко вздохнул. Сердце колотилось где-то в горле, но он чувствовал, что страх отступает, сменяясь решимостью.

— Готов, — ответил он. —